— Что ты будешь делать потом? — тихо спрашиваю я. — Ну, когда все закончится?

— Вернусь на остров. Мне нравится служба у Сивинда…

— Разве потом будет необходимость охранять остров? Портал ведь закроется, и новых людей из моего мира больше не будет.

— Остров ценен не только этим. Там находится единственное в мире месторождение горного хрусталя, который очень ценят богачи и ученые, не оставляющие надежды приручить природную магию. К тому же остров — единственный перевалочный пункт для кораблей, форсирующих между побережьями. Когда над миром стояли Смотрители, людям вообще было запрещено пересекать океан. Корабли ходили только вдоль побережья, а в океане были лишь два острова — Аира и Акве. После того, как Смотрители ушли, остров Акве ушел под воду. А наш держится, как я понимаю, на магической силе белой башни, где остался работающий портал.

— Выходит, когда портал закроется, то и этот остров может быть разрушен?

— Что ж, — спокойно говорит Дэгу, — найдется служба и на берегу.

Я понимаю, что о таком спрашивать не принято, но почему-то смирение Дэгу перед судьбой начинает меня раздражать. Не похож он на человека, который просто следует по указателям. Дэгу — целеустремленный, активный, умный, а тут… Будет остров — вернусь, разрушится — уеду в другое место. Или я слишком придираюсь к человеку, который вырос в нестабильном мире, где все зависит от стихии, а участь людей — подстраиваться? И все же молчать не могу. Но ведь он еще днем рассказывал мне о том, с какой радостью люди бросились странствовать по свету, когда были отменены запреты.

— А ты вообще думал о том, что у каждого человека есть цели и мечты? Служба — этого разве достаточно? Есть же то, чего хочешь достигнуть ты сам?

Дэгу вдруг перекатывается на бок, вставая, нависает над кроватью, подгребает меня под себя вместе с плащом, и шепчет, опаляя лицо жарким дыханием:

— Мечты, Селина? Что ты хочешь услышать, спрашивая об этом? Я пытаюсь представить свою жизнь после того, как мой мир рухнет, понимаешь? Весь мир будет торжествовать, что стихия успокоится, а я буду знать, что в этом новом, безопасном мире нет главного для меня! Потому что цена безопасности мира — твой уход из него! Вот я и сказал! Тебе станет легче от этого признания? Нам обоим станет легче?

Если можно почувствовать чужую боль и отчаяние, то сейчас именно она скручивает меня в узел. Дэгу все сильнее вдавливает меня в кровать, а я не могу найти слов, чтобы… Чтобы что? Извиниться? Решиться на ответное признание? Мы все равно ничего не изменим, а рисковать, как отец, забирая маму, я не смогу. Слишком много поставлено на кон. И тогда я просто делаю то, что зависит не от вихря обстоятельств, закружившего нас, а только от меня. Я просто обнимаю Дэгу за шею и притягиваю его к себе.

И на этот раз мне удалось пробить брешь в его неуязвимости. Дэгу крепко целует меня, выпуская на волю чувства, которым так долго противился. Сладкие долгожданные поцелуи, приправленные горечью безысходности, ожидающей нас. Но ночь, как всегда, покровительствует отчаянным сердцам, позволяя окунуться в водоворот страстей, не раздумывая о грядущем. Наши объятия становятся все теснее, все жарче. Я выгибаюсь навстречу его ласкам, отпуская страхи и сомнения, просто растворяясь в блаженстве.

Но все же, неимоверным усилием воли, Дэгу отстраняется, покрывает быстрыми поцелуями мои виски, губы, щеки и шепчет:

— Нет, Селина, нет. Я не могу! Это неправильно!

Что неправильно, что? Но не мне же, девушке свободного двадцать первого века, спорить со средневековым рыцарем о понятиях чести! Дэгу в последний раз приникает ко мне жадным поцелуем, а потом, укутывая в плащ, как в смирительную рубашку, укладывается рядом, положив свою тяжелую руку поверх меня.

— Я люблю тебя, — проникает сквозь завесу моих волос его шепот, — но к утру нам придется забыть об этих словах.

Я молчу, глотая слезы. И мы долго еще лежим, обнявшись, слушая, как успокаиваются наши встревоженные порывом сердца. Забыть? Нет…невозможно. Все знают, что сильнее всего врезается в память то, что так и не сбылось. И не сбудется, как в нашем случае.

А утром Дэгу уже нет, лишь вмятина на подушке рядом. Я обнимаю эту подушку, вдыхая терпковатый мускусный запах. Что мне делать теперь? Дэгу прав, никому не станет легче. Выход прост — избежать утренних взглядов, спрятаться за суетой повседневности, но все же я злюсь за то, что он бросил меня одну. Неутоленное желание, и душевное, и телесное, трансформируется в презрительную горечь. Разве он имел право уйти, пусть не как влюбленный, но как стражник, которому вверена моя судьба?

Впрочем, о последнем я волнуюсь напрасно, потому что, выходя из комнаты, сразу спотыкаюсь о длинные ноги Дирка, который расселся прямо на полу у моих дверей.

— Вот это ты спишь! — говорит он. — Я уже все себе отсидел!

— Что ты тут делаешь?

— Известно что, тебя сторожу!

— А…Дэгу?

От Дирка не укрывается предательская дрожь в моем голосе. Закинув голову так, что отросшие волосы блестящим покрывалом стекают по плечам, он долго всматривается в мое растерянное лицо, но от комментариев, слава богу, воздерживается. Поднимается, отряхиваясь, принимает из моих рук плащ и осторожно ведет вниз.

— Дэгу пошел сговариваться насчет обмена, пока дождь перестал. Повозку на лодку. Если не уплывем сегодня, можем надолго застрять. А нам, сама знаешь, три дня наперед надо соблюдать.