— Ладно, допустим…За что ее осудили?

— Она зарезала любовника, который спутался с другой. Возможно, все ограничилось бы долгим сроком, но ее любовник, к тому же, оказался одним из придворных князя. Не все гуманисты, как я, Селина. Здесь подобное карается смертью, а ты даешь ей шанс.

— Пасть от стрелы, уготованной мне!

— Или невредимой достигнуть других земель, что куда вероятнее. К сожалению, таковы условия игры, моя милая. Идет война с порождениями, с хаосом. Грядет война с его сторонниками. Мы не можем рисковать тобой, слишком высоки ставки. И если придется жертвовать одним человеком ради спасения мира, что ж, придется это сделать!

— Интересно, а если там, в храме, окажется, что жертвой стану я, Вы также хладнокровно примете решение?

— Селина, не стоит загонять меня в тупик! Мне нет дела до какой-то ревнивицы из чужой страны. К тебе же я испытываю чувства не только и не столько как к спасительнице, а как…

— К сестре по стихии, — горько напоминаю я.

— Да. И как к дочери моих друзей, а я все равно считаю Мико и Ниру друзьями, несмотря на свой проступок по отношению к ним. Всем было бы проще, окажись ты сыном Мико или самим Мико. Война — не женское дело. Там, где нужно мыслить здраво, ты слушаешь сердце. Мне жаль, Селина, искренне жаль, что именно ты, такая честная и чистая, оказалась заложницей ситуации, но выбора нет. Прости, но выбора нет.

Князь протягивает мне украшенный тонким кружевом носовой платок, и только тогда я понимаю, что уже давно плачу. Он встает и решительно обнимает меня, прижимает к плечу, гладит по волосам, легонько целует в лоб. Потом отстраняет, чтобы удостовериться, что я успокаиваюсь и шепчет тихо:

— Прости, что говорю об этом сейчас, когда тебя и так сложно, но у меня будет просьба…Пожалуйста, присмотри за Дирком. Я не в силах остановить его. Сейчас он злится и делает все наперекор. Я готов был к тому, что рано или поздно дети начинают свой путь, но только не так!

Я вытираю слезы и киваю:

— Конечно! Можете даже не объяснять.

— Спасибо! Держись, милая! До вечера!

Он еще раз обнимает меня и уходит. Что бы он ни говорил, я верю, что смогу изменить ситуацию. Не просто покорно плыть по течению, а что-то изменить. Не знаю, когда и как, но хочу верить, что смогу!

Когда спускаются сумерки, за мной приходит Дэгу. Нас провожают лишь князь и Аластар. Сивинд не решается меня обнимать при посторонних, лишь сжимает крепко руку, шепча слова напутствия и обещая благополучный исход. Аластар, подсев на нашу повозку, провожает нас до городских ворот. На ночь они закрыты, но, по тихому велению советника, сонный стражник пропускает нашу повозку, и мы выезжаем в дремотную темноту. Я не оглядываюсь. В Мазе не осталось ничего, о чем бы мне хотелось потом вспоминать.

Глава 21

Как много людей путешествует по свету! Одинокие путники и большие торговые караваны, семьи на телегах и горделивые конники. Мы сидим на зеленом склоне, а мимо, поднимая пыль, бредут, едут, спешат или размеренно едут странники.

— Неужели все двигаются к побережью? — спрашиваю я у Дэгу.

— В основном, да, ведь оттуда открыт морской путь к землям, до которых непросто добраться посуху.

— Мазе, как мне показалось, довольно процветающее государство. Почему же тогда многие стремятся покинуть его?

— Подозреваю, дело не в поисках лучшей доли, а во внутренних переменах. Во времена Смотрителей каждое племя было привязано к своей земле, так как поклонялось и строго чтило одну стихию. Переезды не приветствовались, и государства существовали изолированно друг от друга. Конечно, торговля шла всегда, но большая часть населения рождалась и умирала, не удаляясь от дома дальше пределов соседнего села, где жили родичи. Когда начался хаос, люди поняли, что у них появился выбор: где и как жить, какое окружение и занятие выбирать. Тем, кто был домоседом поневоле, новые правила пришлись по душе.

— Должно быть, трудно правителям, когда идет такое переселение народов?

— Всегда есть и те, кто держится за свое место, за землю и традиции. К тому же, свободные границы позволяют вводить пошлины, так что князья в накладе не останутся. Отдохнули?

Дэгу протягивает мне руку, помогая подняться, и мы вливаемся в пеструю толпу. Верхом путешествуют, в основном, люди с достатком, а мы, как семья, ищущая лучшей доли, передвигаемся на повозке, в которую впряжена смирная медлительная лошадка. Повозка нагружена какими-то тюками и свертками, видимо, домашним скарбом, воспользоваться которым мне, скорее всего, не придется. Завтра мы выйдем к Рэйту, городку, после которого начнется водная часть нашего путешествия.

Больше всего странствие нравится Дирку. Он с любопытством, естественным для подростка, оглядывается по сторонам, перешучивается с девчонками, пока их строгие отцы отвлекаются на то, чтобы разминуться с встречными повозками; на каждой остановке пробует новые блюда с лотков пышногрудых торговок и, вообще, как мне кажется, вовсю наслаждается дорогой. Погода стоит теплая, хотя вечера уже прохладные, наполненные дыханием близкой осени.

Я чаще всего иду пешком, держась за борт нашей повозки. Из-за оживленного движения мы едем медленно, и в повозке меня укачивает, начинает клонить в сон, мысли становятся дремотными и вялыми. Я же помню предупреждение Сивинда о том, что для сдерживания сил мне нужно больше двигаться. Страшно представить, что произойдет, если моя внутренняя энергия прорвется среди такой толпы! Но, к счастью, места здесь спокойные, всюду курсируют стражники, приглядывая за порядком. Иногда, конечно, случаются редкие потасовки между возницами, не желающими уступать дорогу, но, в целом, все тихо.