Шрифт:
Я благодарна, что ей не досталась способность ее начальства распознавать ложь. Потому что, даже кивая в знак согласия, я думаю лишь об одном:
Придется остановить их всех самой.
Глава 19
— Точно обыскали каждый уголок кампуса? — спрашивает Пенни, набрасывая портрет Софии, которая с царственным невозмутимым видом сидит топлес на полу нашей комнаты в общежитии и держит миску с виноградом. Между ними мирно дремлет Хаунд.
После того как я узнала, что Старейшины могут быть настолько же коррумпированы, как намекал Дикон, а за моей матерью ухаживает мужчина, который собирается убить меня и покончить с миром, мне не помешала бы хоть одна победа — например, найти Рида где-нибудь на территории кампуса. Но мы официально исчерпали все варианты. Я отрываю лицо от вмятины в подушке.
— Мы обшарили каждый закоулок.
— Эллиот заставил меня тащиться до самого амфитеатра и ползать вдоль трибун в поисках люков, — говорит София Пенни. — В доказательство у меня ободранные колени.
Когда София двигается, Пенни морщится, и я наблюдаю, как ластик принимается стирать линии на бумаге. С тех пор как ей пришлось бросить работу учительницы рисования в начальной школе, ей ужасно не хватает творческой отдушины. Я постоянно предлагаю стащить из нашей квартиры ее скетчбуки и принадлежности, но все сходится на том, что возвращаться туда слишком рискованно.
— Может, он и был здесь, но сейчас его уже нет в кампусе, — предполагает Пенни. — А что, если ему надоело бегать и он сам отправился за Верховным Таном?
Я решила не рассказывать друзьям о Каспаре. Пока из меня не вытащат сирабракс, раскрывать кому-либо его настоящую личность — значит лишь подвергать их еще большей опасности. И себя тоже. Не дай бог кого-то из моих друзей приведут к Старейшинам или он снова столкнется с Каспаром. Одного знания этой информации хватит, чтобы стоить им жизни. Интересно, не поэтому ли Рид мне ничего не рассказал. Мысли о нем и о тайнах, которые он от меня скрывал, лишь сильнее портят настроение.
— Может быть… — задумчиво произношу я. — Вы проверили дома команд по лакроссу?
— Каждую комнату, — отвечает София. — Подземелья тоже.
Я вопросительно на нее смотрю, а она пожимает плечами и быстро закидывает в рот виноградину.
— У Лэндона был ключ.
— Так между вами и правда что-то происходит?
Я не рассказывала ей о нашей короткой встрече в Цитадели. Да и что я могла сказать? «Возможно, он нес Старейшинам кровь Дикона, а возможно, и нет»? Вместо этого произношу:
— Добро пожаловать в клуб тех, кто встречается с преподавателями боевой подготовки. Надеюсь, у тебя все закончится лучше, чем у меня.
— Никаких отношений. Только поцелуи, — говорит София, разминая шею.
Брови Пенни сходятся, и ластик снова принимается за работу.
Я поджимаю губы.
— Не двигайся, Соф.
— А как же Питер? — тихо спрашивает Пенни.
По мне проходит волна напряжения. Мы с Софией обычно не обсуждаем огромного слона размером с Питера, который поселился в комнате. Точно так же мы не говорим о том, почему София никогда не проявляла интереса к отношениям, почему бросила школу или откуда у нее такая тяга к сексу с незнакомцами и тусовочным наркотикам. София уважает мою мрачную, запутанную хрень, никогда не упоминая о ее существовании, а я отвечаю ей тем же. В этом ведь и есть женская дружба, да?
София притворно хмурит брови.
— А что Питер?
— Он красивый, — задумчиво говорит Пенни. — И он явно о тебе заботится…
София искренне смеется, и я бы решила, что это жестоко, если бы следом она не сказала:
— Ты правда думаешь, я стала бы обрекать одного из своих лучших друзей на меня?
Формулировка настолько болезненная, что у меня сердце трескается. Я думала, никто не способен на такой уровень ненависти к себе, как я, пока не встретила Рида, но, похоже, меня тянет к самым разным людям, которые не способны увидеть, насколько они замечательные.
Пенни откладывает карандаш.
— София…
— Я серьезно. Питер — лучший человек из всех, кого я знаю. После тебя, конечно.
Она косится на меня без малейшего раскаяния.
— Прости, детка.
Я смотрю на нее так, будто говорю: «Ой, да ладно».
— Питер заслуживает кого-нибудь хотя бы вполовину такого же порядочного, как он, — говорит она Пенни. — Да даже на четверть.
— Ты порядочная, — с той непоколебимой искренностью, на которую способен только человек, работающий с детьми, говорит Пенни.
София несколько секунд удерживает ее взгляд, словно Пенни — какой-то пророк, способный одним своим словом превратить сказанное в истину. Потом отправляет в рот еще одну виноградину.
— А ты очень милая.
Пенни фыркает.
— Если съешь весь виноград, для портрета ничего не останется.
— Могу попросить Эллиота закинуть еще по дороге в дом «Марксменов»?
Когда она тянется за телефоном, Пенни морщится.
— Я ему позвоню, — говорю я. — А ты продолжай заниматься…