Шрифт:
Зато вид потрясающий. За ящиками и мешками из мешковины, покрытые плесенью, круглое окно вдвое выше меня выходит на весь кампус. Ряды поросших мхом профессорских коттеджей и исторических зданий из красного кирпича. Горы, окружающие Харкер со всех сторон, укрыты снежными шапками, жемчужно-белыми в лунном свете. Стекло наполовину разбито, поэтому в комнате холодно как в морозильнике, а за огромным окном раскинулось мерцающее ночное небо — зрелище одновременно смертельно опасное и завораживающее.
Я думаю о планетарии всего в нескольких шагах отсюда. О нашем ненастоящем свидании. О близости, которую мы разделили. Сердце так болезненно сжимается от тоски по Риду, что у меня кружится голова.
— Рид! — зову я, отдышавшись.
Тишина. Только мыши шуршат где-то поблизости.
— Рид, это Вив!
Ладони подрагивают от адреналина, зрение затуманено чем-то, что ощущается чужим.
Иди домой, котенок.
Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: это голос отца. Сознание еще достаточно ясное, чтобы списать его на алкоголь. Чтобы понимать: я слышу то, чего здесь нет. Но легче от этого не становится — я все равно застываю как мертвая.
— Папа?
Тебе нужно охотиться, — говорит он мне. — Пока тебе не стало хуже.
Урок усвоен: больше никакого смешивания алкоголя и сирабракса. Я игнорирую пот, выступающий на лбу. Раскаленное добела напряжение, штопором вкручивающееся в живот.
— Рид! — кричу я.
Еще два раза, приседая и заглядывая в каждый ящик и коробку.
— Рид!
Голос срывается. Колени дрожат.
Меня никто не слышит.
Никто не слышит, потому что здесь никого нет.
София и Пенни были правы во всем. Дикон тоже. Рид меня не хочет. Он оставил меня позади. Да и почему он должен был поступить иначе? Я слабая, я умираю, я теряю рассудок.
Я совсем одна.
— Блядь!
Я изо всех сил пинаю пустой ящик и, тяжело дыша, смотрю, как он летит в стену и с грохотом разваливается на куски. Пульс гремит в венах. В воздух взмывает пыль. Грызуны разбегаются.
И тут раздается звук.
Шум со стороны лестницы.
Я резко оборачиваюсь, мысли путаются, сердце подскакивает к горлу.
— Кто там?
Шаги приближаются. По телу проходит покалывание. Спина — девиант. Девиант, которого я знаю.
Убей его. Пролей его кровь.
Светлые волосы. Цвет молочного лунного света. Тлеющие глаза мягкого зимнего голубого оттенка. Вишня, гвоздика и сигареты. Мне требуется секунда, чтобы выдавить слово:
— Дикон?
Резкие черты его лица очерчены полосами лунного света, льющегося из огромного окна у меня за спиной. Несколько мгновений он просто изучает меня. Настороженно. С любопытством. Словно пытается понять, что изменилось. Неужели видит, что я в хлам?
— Что ты здесь делаешь, Вивьен?
— Я?
Меня все еще потряхивает, я совершенно потеряна, а зрение окрашивает его гладкую кожу в голодный красный.
— А ты что здесь делаешь?
Он пожимает плечами, словно мне уже пора понять, что он приходит в Харкер и уходит отсюда когда захочет.
— Я же говорил. Иногда у меня есть дела в вашей Цитадели. Уже собирался уходить, когда увидел, как ты, пошатываясь, полезла по лестнице. Любопытство сгубило кошку.
Не понимаю, кого именно он имеет в виду — меня или себя.
— Какие у тебя дела со Старейшинами?
Не успеваю договорить, как в голове складывается догадка — одновременно отвратительная и удовлетворяющая.
— Это была твоя кровь.
Я скрещиваю руки на груди и стараюсь не раскачиваться в сапогах до колен.
— Поэтому у тебя особая монета и собственные врата в лес… Поэтому ты можешь обходить защиту. Они сами тебя пропускают, потому что ты отдаешь им свою кровь. Зачем?
— Ты в хлам.
— Поэтому охотники никогда не накрывают «Лихорадочный сон»? Ты отдаешь им часть себя в обмен на безопасность своего дома?
— Алкоголь не слишком полезен при твоем проклятии.
— Что им дает твоя кровь?
Его взгляд задерживается на моих прозрачных колготках и сапогах на каблуке.
— Лучше спроси, зачем ты вообще полезла сюда в таком наряде.
— Я была на вечеринке в честь Дня святого Валентина.
Дикон подозрительно кривит рот.
— Ты не ходишь на вечеринки. Ты не умеешь веселиться.
— Еще как умею, — икаю я.
— Господи Иисусе.
Он с раздражением проводит широкой ладонью по лицу.