Она моргает.

— Что?

— То! Мы не хотели, чтобы Катя хоть на секунду почувствовала, будто в нашей семье появился кто-то важнее нее. Хотели дать ей время. Сначала привыкнуть ко мне. Потом к тому, что мы с ее отцом поженились. Убедиться, что его любовь не исчезнет и не станет меньше только потому, что рядом появилась я.

Людмила Георгиевна открывает рот, но я вскидываю ладонь.

— Я не закончила.

Наверное, я страшна в гневе. Во всяком случае, ее муж благоразумно делает шаг назад.

— Катя — наш ребенок. Мы ее любим, как только могут любить своего ребенка вменяемые родители. И это никогда не изменится. Ни после рождения ее брата. Ни если у нас появится еще пятеро детей. Потому что любовь, Людмила Георгиевна, не пирог, который приходится нарезать на все более тоненькие кусочки. Ее не становится меньше. Она, наоборот, растет.

Рука сама ложится на живот. Малыш затих. Будто тоже слушает.

— И уверяю вас, что нашей с Андреем любви на всех хватит.

Людмила Георгиевна растерянно переводит взгляд на мой живот и поджимает губы.

— Я не хотела тебя обидеть…

— Меня можете обижать сколько угодно. Я переживу. Но не вздумайте сказать что-нибудь подобное Кате. Потому что иначе я сделаю все от себя зависящее, чтобы ваше общение прекратилось.

Жестко? Да. Но мне плевать. Это моя дочь. И если для ее спокойствия мне придется прослыть конченой стервой, значит, так тому и быть.

— Ты не посмеешь! — шепчет Людмила Георгиевна, но уже без прежней уверенности.

Усмехаюсь.

— Хотите убедиться? Рискните!

Я разворачиваюсь на пятках и возвращаюсь в подсобку. Только там понимая, как сильно меня трясет.

Тряпка все еще зажата в кулаке. Смотрю на нее и нервно смеюсь. Я была в таком состоянии, что могла запросто пустить ее в ход.

Сажусь на край стола. Сердце колотится где-то в горле. Живот каменеет от напряжения, и я тут же пугаюсь, начинаю медленно гладить его по кругу.

— Тише, маленький. Все хорошо. Мама просто немного разозлилась.

— Немного?

Вздрагиваю.

В дверном проеме, скрестив на груди руки, стоит Андрей. Уголок его губ подозрительно дергается.

— Ты давно здесь?

— Достаточно. Хотел вмешаться. А потом так тобой залюбовался… — Он подходит вплотную. Разводит мои колени и устраивается между ними, опустив руки на живот. На восьмом месяце прижаться как следует уже не получается — между нами живет маленький человек и нагло занимает собой все свободное пространство. Но я отлично чувствую каменный стояк мужа.

— Тебя возбуждают истерички?

— На истеричку ты в тот момент походила меньше всего, — улыбается Чарский.

— Правда? Я так орала!

— Не знаю, как другие, а я видел перед собой львицу, готовую на смерть сражаться за своего детеныша. И это, девочка моя, такой секс…

Андрей чуть ведет бедрами, проходясь по чувствительным точкам.

— Ты такой озабоченный… — смеюсь я, вмиг возвращая себе хорошее настроение.

— Жалуешься?

— Нет, — отвечаю ему серьезным взглядом. — Радуюсь! И люблю.