— Я был неправ, — наконец, произносит он.

Внутри что-то болезненно вздрагивает. И я вроде бы добилась-таки своего — он понял, что был неправ, но это не приносит мне облегчения. Его слова как пластырь на открытом переломе — вообще никак не спасают.

— И что же вдруг заставило тебя это осознать? — не без иронии интересуюсь я.

— Я тоже умный мальчик, хотя так и не скажешь, да?

Он опять пытается все свести к шутке. Нет, конечно, так проще, но я… Как же?

— Это все? — все сильнее нервничая и… наверное, злясь, бросаю довольно резко. Пока он соображал, я натурально здесь подыхала! Да пошел он! Резко поворачиваюсь к дому, когда он перехватывает мою руку.

— Нет! Пожалуйста, Инг… Ты же тоже…

— Что? — сиплю я, жадно дыша.

— Умная девочка, — жарко шепчет Чарский, тычась в меня лицом, как большой наглый кот. — Пойми, что в той ситуации я просто не мог иначе отреагировать! Пожалуйста…

И ведь по больному бьет, да... Прямо в точку! Мы, наверное, действительно слишком взрослые и осознанные, чтобы разругаться вдрызг. Мы умеем слушать и слышать. Не всегда в моменте, да… Но со временем, все проанализировав... А это уже немало.

— Ты отец. Бояться за дочь — нормально, — киваю я больше для себя.

— Нормально. Но делать из собственного страха приговор другому человеку — нет. Я действительно сожалею, хотя не могу даже сейчас сказать, что был на сто процентов неправ.

Андрей опять теребит волосы и смеется. Я тоже весело хмыкаю сквозь слезы. Меня разматывает в хлам. Не знаю, может, я дура. Можно ли такое прощать? Нужно! И прощать нужно, и идти на уступки. А иначе как? Все мы ошибаемся.

Только он ничего не предлагает.

— Мне было очень больно, — шепчу я. Андрей вздрагивает.

— Поверь, я этого не хотел…

Высвобождаю руку. Не резко. Просто больше не могу выдерживать его прикосновения без страха сломаться раньше времени.

— Ты даже не дал мне слова сказать. Осудил. Вынес приговор. И как ненужную вещь выставил из своей жизни. Я понимаю, почему ты испугался. Правда, понимаю. Это твоя дочь. Ты обязан думать о ней в первую очередь. Но, Андрей, я ведь тоже к вам привязалась! Простила ли я тебя? Да. Но, боюсь, я не переживу, если эта история когда-нибудь повторится.

— Да никогда такого не будет!

Из кухни доносится звонкий Катин смех. Мама что-то отвечает ей, и малышка хохочет еще громче. Что-то внутри мучительно сжимается — это именно то, о чем я и говорю…

— Ты не можешь этого гарантировать, — стою на своем, хотя сердце обливается горючими слезами. — А я не железная. И если ты однажды решишь, что можешь просто выставить меня за дверь…

— Да с чего бы я это делал? — психует, в отчаянии зарываясь двумя руками в волосы.

— По какой угодно другой причине! Я не знаю, что со мной будет… Я даже в суде не смогу себя защитить, потому что официально я вам никто.

— Так давай это исправим! Выходи за меня.

Вот это наглость, конечно! Но, как ни странно, именно она заставляет меня взбодриться.

— Нет! — злюсь. Все же мне кажется, что нельзя его прощать сходу… А то еще надумает о себе чего-то!

— Без этого ты не сможешь удочерить Катю.

Ах ты ж гад! Ну, и у кого из нас не все дома?

— Хочешь, чтобы я ее удочерила? — сиплю я.

— Ты слышала.

— В тебе сейчас говорит чувство вины, но со временем оно уляжется, и ты непременно пожалеешь о сказанном.

— Во мне говорит исключительно любовь к тебе. И я никогда не пожалею о том, что выбрал дочери лучшую маму на свете.

Он точно тот еще читер. Гад… Нас колбасит так, что кажется, по саду бегут змейкой токи. Мне хочется смеяться и плакать. Мне хочется орать на весь мир и, наоборот, спрятаться от всего под одеялом. Но на деле я могу заставить себя лишь прошептать:

— А как же Эля?

Его лицо становится серьезным.

— Элю никто не заменит. Никогда. Но ее нет, Инга. А ты есть. И Катя тебя любит.

— А ты?

— Я же сказал!

— Ага. Но чего не скажешь, когда приперло.

— Разве можно шутить такими вещами? — Андрей берет меня за руку и проникновенно заглядывает в глаза. Смотрю на наши переплетенные пальцы. Из груди вырывается какой-то странный звук. Не то смех, не то всхлип.

— Я без понятия, чего от тебя ждать. — Чарский притягивает меня к себе и крепко-крепко обнимает. И хоть нам уже обоим понятно, что моя оборона пала, я продолжаю капризничать: — Сначала ты решил, что я сумасшедшая, а теперь предлагаешь мне удочерить твоего ребенка. У тебя вообще есть промежуточные режимы? Или одни только крайности?