Вот и здесь от просмотра осталось скорее впечатление острой тоски, забытой красоты и ушедшего счастья. Это были виды города или городов. Виднелись изящные очертания зданий, острые шпили рвались ввысь к аквамариновому небу. Масштабы потрясали, ничего подобного я здесь не видел и увидеть не ожидал. Я ещё не был в крупных анклавах, так что мне не с чем сравнивать. Но пока всё, что я видел, тянуло максимум на колхоз имени Надежды Константиновны Крупской. А здесь за полуразмытыми силуэтами зданий угадывался минимум, не знаю, Дубай.

ЗАБЫТЫЕ СНЫ

«Забытые сны», значит. У Морта был свой собственный саркофаг в Потоке. Гробница воспоминаний.

Я аккуратно убрал ловца в чехол. Да уж. Сколько оборотов держится золотой отпечаток, чтобы стать еле различимым, туманным образом? И как он нас вообще к этому потоку допустил? Не думаю, что когда-нибудь задам Морту эти вопросы. Это не моё дело.

Вся эта история почему-то так меня зацепила, что я долго не мог уснуть. Я лежал и пытался вспомнить лица знакомых: отца, сестру, друзей. Перелистывал собственные воспоминания, как нищий пересчитывает заработанные за день гроши. Любовь и счастье, предательство и разочарование, победы и поражения, взлеты и падения. Я пытался оживить всё то, что давало мне силы двигаться по жизни. Все, что не давало мне опустить руки в этом чужом абсурдном мире. И чем дальше, тем страшнее мне становилось. Воспоминания о прошлом как будто потускнели. Отодвинулись. Они не вызывали у меня прежних переживаний. Победы на ринге? К чему это меня привело? Любовь? Все закончилось… плохо все закончилось. Кофе? Я уже почти не помнил его вкус.

Новые яркие впечатления, которых я наелся за этот месяц, как будто кричали: «Смотри, вот мы! Как ты жил раньше? Только в боях. Вот тебе вечный бой. Что ты ноешь?» Единственным настоящим, прочным якорем, цепью связывающим меня с прошлой жизнью, оставались отец и сестра.

Я вцепился в эти родные образы, как утопающий в соломинку, твердя мантру: «Я вернусь к вам, дорогие мои. Я вернусь», — и наконец-то смог забыться тяжёлым беспокойным сном.

— Ну и где он? — спросил я альву, потихоньку накаляясь. — Проф, давайте вы мне расскажете, что произошло?

Прибыв в лагерь, мы обнаружили, что «отряд потерял бойца». Количество уголовников уменьшилось на одну штуку. «Расписной» на утренней поверке отсутствовал.

— Эээ, он пал жертвой собственных привычек, я бы так сказал, Илья. Когда вы ушли, наши… эээ, работники отказались куда-либо идти. В довольно грубой форме. Я не видел в этом большой проблемы, да и вообще я не умею заставлять людей что-то делать. Мы с уважаемой Айвеной пошли к зиккурату самостоятельно. В целом нам там помощь и не требовалась, основную работу по расчистке вы выполнили ранее. А эти… граждане остались в лагере.

— Его что, Шерочка сожрала?

— Нет. Он попытался украсть оставленное вами ружьё, то, которое богато украшено, хотя решительно не понимаю, что он собирался с ним делать, не имея боеприпаса… Шерочка его покусала, но ничего серьёзного, я думаю, тогда не произошло. В общем, когда вечером мы вернулись, он оказался на взводе и начал предъявлять нам претензии. Ну, знаете, в своей самобытной манере. В конце концов, он попытался схватить Айвену за руку, сопровождая это действие комментариями, переполненными обсценной лексикой и сексуальными метафорами.

— Проф. Что. Произошло. Не надо тянуть ксара за уши!

— Ну… я не уверен. Уважаемая Айвена сделала что-то. Он ослеп. Кричал, что ему в глаза плеснули кислотой, хотя никаких ожогов у него на коже не было…

— Илия. Я позволю себе прервать твоего велеречивого соотечественника. Когда это ничтожество решило меня коснуться, я использовала чары своего дома. Он ослеп, чувствовал чесотку по всему телу. Но, поверь, у меня даже в мыслях не было нанести вред твоему имуществу. У нас это заклятие применяют как наказание для детей или для того, чтобы маг мог научиться концентрации. А этот мусор… впал в истерику. Расцарапал себе всё тело. А затем буквально выдавил себе глаза. Утром его труп закопали. Думаю, его прикончили двое других, когда их достало его нытьё. Я поставила купол над ними, чтобы мы не слышали этот жалкий скулёж. Я не спрашивала, что там произошло, и тело, конечно, не осматривала. Вот и всё.

Сука. Нет, так-то помер Трофим, и хер бы с ним. Просто я должен всё время помнить, что всякий там «гуманизм», «права человека» и полиция остались по ту сторону портала. А для альвы, нашей ушастенькой прелести, единственным правом человека является быть хорошим рабом, кстати. Если бы она не была в «трудной жизненной ситуации», она наверняка с таким, как я, и разговаривать бы не стала. «Не хотела нанести вред моему имуществу» — ну, охренеть теперь. С другой стороны, уголовник просто совсем безмозглый был. Вот уже действительно: «пал жертвой собственных привычек».