Он наливает себе водки. Интересно, думает он, сопьюсь я, если и дальше буду здесь работать? Глядя на танцующую Катю - Машу Русину - Глеб ощущает приближение знакомой апатии. Чем он занят последние дни? Пробует вычислить убийцу Снежаны, узнать, кто выдал себя за покойного Чака, или найти Маринку Царёву, надеясь, что в конце концов все линии сойдутся, как в плохом детективе: псевдоЧак окажется Маринкиным любовником и убийцей Снежаны. Эта версия нравится Глебу: можно не гадать, кто из коллег по Хрустальному - убийца. Хорошо, если бы убийца обретался только в виртуальном мире - как призывает верить Горский.

В коридоре у окна стоят Бен и Ося. С политикой они, слава богу, разделались.

–  Взять хотя бы Визбора, - говорит Ося.
– Это же настоящий евразийский поэт, его тексты наполнены эзотерикой.

–  Где?
– возмущается Бен, - где у него эзотерика? Только не надо про его одноклассника, погибшего за единую Евразию под городом Герат. Возьмем что-нибудь классическое - скажем, про солнышко лесное.

–  Пожалуйста, - отвечает Ося, - будет тебе солнышко лесное. Я раньше никак не мог понять: кто ж ему мешает вернуться к этой, с которой он у янтарной сосны? Жена, что ли? Алла, если не ошибаюсь, Якушева?

–  Ада, - подсказывает Глеб. Емеля любил петь старое КСП, бывшее еще до Мирзаяна и Лореса.

–  Вот оно!
– радуется Ося.
– Жена из ада. Такое случайно не бывает!

–  Так почему он вернуться не мог?
– спрашивает Глеб. Сейчас, больше чем когда-либо, он уверен: вернуться нельзя никуда и никогда.

–  Потому что это песня про солярную магию! Она же солнышко лесное, потому что он ее вызывает солярным ритуалом! Она типа суккуба и может появляться только в одном месте. И мы знаем, в каком: ручей у янтарной сосны плюс кусочек огня. И, вероятно, только в какой-нибудь правильный день.

–  В какой?
– машинально спрашивает Глеб.

–  Мы знаем, в какой, - радостно говорит Ося - ответ явно пришел ему в голову только что: - В летнее солнцестояние. Двадцать второго июня ровно в четыре часа.

–  Круто, - потрясенно говорит Бен, а Глеб возвращается в комнату, недослушав Осину речь: мол, именно поэтому его, Осю, и огорчает переориентация Бена на современную попсу.

Диск кончается, Ник Кейв поет "Death is Not the End". Глеб вспоминает письмо Чака с того света и подходит к окну. Городское солнце проглядывает между облаков. Облака плывут никуда. Ни памятью, ни воспоминанием, ни строчкой из Галича. Просто - сгущенными парами, серыми клочками по синему небу, фрактальными образованиями, тучками небесными, вечными странниками, без изгнания и родины, без прошлого и будущего, без песен и стихов. Глеб смотрит в окно, а за его спиной танцуют, пьют водку, ждут фотографа, обсуждают, где взять денег на журнал. Можно размещать рекламу, можно делать новости для внешних заказчиков, можно продавать статьи в другие издания.

–  А еще, - говорит Андрей, - можно устраивать онлайн пресс-конференции.

–  Это будет круто, - кивает Бен.
– Алену Апину позовем или даже Аллу Пугачеву.

–  Проще все-таки начать с Пригова, - говорит Шаневич, - а потом, скажем, "АукцЫон".

–  Или Пелевина, - говорит Андрей, и Глеб, не оборачиваясь, одними губами добавляет: и Тарантино.

33

Глеб вернулся в офис. В ящике лежал ответ Вольфсона: Валерка проснулся и писал, что может сейчас встретиться на IRC. Глеб быстро создал канал и отмылил название Вольфсону.

–  Ты ничего не слышал про Маринку Царёву?
– спросил Глеб.

–  Нет. А что, она в наших краях?

–  Да нет, судя по всему - в Москве.

–  А ее что, кто-то видел после школы? Я думаю, она давно уже свинтила куда-нибудь, как все нормальные люди.

Глеб подумал: Вольфсон никогда не считал нужным скрывать, как относится к собеседникам. Как все нормальные люди.

–  Оксана говорила: Емеля встретил ее незадолго до смерти, - ответил он.

–  Это не довод. Мало ли, где он ее видел. Может, она ему приснилась. Теперь же не спросишь.

–  Ты прав, - ответил Глеб и подумал, что список вопросов, которые уже некому задать, все растет. Впрочем, кое в чем мог помочь Вольфсон.

–  Я тут вспоминал наш десятый класс, - написал Глеб.
– И вот решил тебя спросить. Что это за история была, когда тебя забрали? Вы тогда так конспирировались, что я ни хуя не понял, о чем речь.

–  Да так, хрень какая-то детская, - ответил Вольфсон.
– Мамаша Чака наябедничала директрисе, а та с перепугу позвонила в гебуху. Я уж не помню, чего мне шили.

Глеб разозлился и выстучал на клавиатуре:

–  Кончай выебываться. Теперь об этом можно рассказать.

Последняя фраза - название книжки, написанной американскими физиками, которые конструировали, кажется, атомную бомбу или что-то в этом духе. Вышедшая еще в советское время, она все время вспоминалась Глебу во время гласности. Название почему-то казалось грустным: как правило, если о чем-то можно рассказывать, уже не имеет смысла это делать.

–  Ну, если тебе так надо, - ответил Вольфсон, - пожалуйста. Хотя я уже плохо помню. Одним словом, я изучал нацисткую мифологию. Был человек, я называл его Учителем, и у него дома было что-то вроде кружка. Началось все с какого-то ксерокса из "Вопросов философии", с фрагментом из книжки каких-то французов… что-то вроде "Заря магии", не помню уже сейчас. А потом Учитель принес полный Самиздатовский перевод.