Одинаково.

Только у меня было преимущество, которое я сварил собственными руками две недели назад.

Я потянул воздух носом.

Сквозь пыль, порох и остатки моей белёсой дряни пробился этот странный, сладковатый и тухлый запах.

Я улыбнулся в темноте.

Тогда, две недели назад, я варил эту гадость просто со злости. Чтобы пометить. Чтобы неповадно было Светлову.

Ворон в мои планы не входил.

Оказалось — на этот вечер.

— Дед, — сказал я тихо. — Три шага прямо от чана. Бей низко.

Он понял с первого раза.

Видеть я ничего не видел, только слышал. Скрипнула половица под его весом — он оттолкнулся и пошёл. Тяжело, на всю ступню, не разбирая дороги. Сукно коротко зашуршало, и в темноте раздался тяжелый удар, словно металл столкнулся с плотью, а не со стеной.

Я уже шёл на запах.

Осколок лампового стекла я подобрал ещё когда падал у прилавка — длинный изогнутый кусок колбы, вершка в два, с одним краем тупым и одним острым, как бритва. Тупой я обмотал полой рубахи, чтобы не резать себе ладонь, и держал в левой руке, потому что правая висела бесполезной деревяшкой.

А пока лежал в темноте, пока Ворон занимался дедом, я вытряхнул на это стекло третий пузырёк.

Экстракт белой омелы — сердечный гликозид. Его введение в кровь вызывает остановку сердца через минуту. При этом судорог и боли не возникает.

В пузырьке была чистая жидкость. Она была выпаренной до густоты патоки, без разведения, и в двести раз крепче средства, которое стояло у деда на полке и было помечено как «Успокоитель для бьющегося сердца».

Капля этого вещества — лекарство. Оно осаживает сердце, которое идёт вразнос, и держит ритм ровным.

Я вылил остатки жидкости прямо на лезвие. Несколько капель, не больше четырёх. Затем растёр их большим пальцем по всей длине, действуя на ощупь, стараясь не соскользнуть на острую кромку и не отравиться.

Легло плёнкой и держалось. Экстракт был маслянистый и с ткани не стирался.

Я сделал третий шаг, поймал запах вплотную и ударил снизу вверх.

Я не целился в грудь и не метил в голову. В темноте трудно попасть, а если попадёшь, стекло разобьётся о ребро или кость черепа.

Мне нужно было попасть в более уязвимое место. Я бил ниже и в сторону, туда, где под мышкой проходит артерия. Там нет ни кости, ни мышцы — только тонкая кожа и то, что под ней пульсирует.

Осколок вошёл.

Ворон дёрнулся и ударил в ответ — наотмашь, локтем, и попал мне в скулу так, что в глазах вспыхнули белые точки. Я отлетел на прилавок, приложился спиной и сполз на пол.

Но осколок остался в нём.

— Не вытаскивай, — сказал я в темноту.

Он вытащил. Конечно, вытащил.

— Зря.

Тишина. Тяжёлое дыхание в трёх шагах.

— Что это было? — спросил Ворон.

Голос у него оказался обычный. Ровный, ничем не примечательный, как и лицо, как и пальто, и от этой обычности стало неуютнее, чем от любой угрозы.

— Сорок секунд, — ответил я. — Может, пятьдесят. У тебя сердце сейчас разгонится, потом собьётся с ритма, потом встанет. Ни боли, ни судорог. Работа чистая.

— Противоядие?

— Есть. — Я нашарил стену и сел прямо. — В лавке. Отсюда двадцать минут на машине.

Пауза.

— Значит, нет.

Он усмехнулся. Первый живой звук за весь вечер.

— Мальчишка, — сказал Ворон. — Пятнадцать лет. Ни одного промаха.

Он молчал. Дыхание сбивалось — уже пошло.

— Кто заказал Светлова? — спросил я.

— Какая теперь разница.

— Мне — большая.

Снова тишина. Секунд пять.

— Лично сам Костомаров, — сказал он наконец. —

— Почему сам?

— Потому что боялся, что старик заговорит. — Ворон качнулся; я услышал, как он опёрся о стеллаж. — А боятся так… те, кому есть что терять. Сильнее хозяина.

Он сполз по стеллажу вниз.

— Заказ с тебя сняли, — сказал он с пола. — Позавчера.

— Радоваться?

— Нет. Забрали наверх, в особую группу. — Пауза. — Я бы на твоём месте жалел, что не я его доделал.

Дыхание стало реже. Потом ещё реже. Потом прекратилось.

Я сидел в темноте, привалившись к прилавку, и слушал, как в трёх шагах от меня ничего не происходит.

А потом состав отпустил.

Разом, без предупреждения, как срывают одеяло. Мир вернулся на обычную скорость, и вместе со скоростью вернулась боль: вой в предплечье, звон в скуле и такая усталость, что я не смог поднять руку.