Он по-прежнему смотрел на меня из-под век, ставших свинцово-неподъемными; смотрел с нескрываемой уже ненавистью; однако я понимал, что теперь ему этот разговор тоже необходим, может быть, даже больше, чем мне; поговорим.

– Что-нибудь еще у вас есть? У меня тоже имеет место быть желание поспрашивать вас кое о чем.

– Пожалуйста.

– Что за дело инженера Горенкова вы помянули на диспуте в клубе? Я читал намедни статью Эдмонда Осинина о строителе Горенкове... Это одно и то же лицо? Или разные?

– Вы же слышали, как доцент Тихомиров предложил всем прочитать выступление Эдмонда Осинина о деле Горенкова... Да, это один и тот же человек...

– Но в статье не было и слова о том, что этот самый... Ну, как его? Ведущий собрание... Запамятовал фамилию... Доцент...

– Тихомиров, - улыбнулся я.
– Действительно, фамилия трудно запоминаема...

– Верно, Тихомиров, благодарствуйте... Так вот, в статье никаких обвинений против доцента не было выдвинуто... Речь шла о том, что несчастного инженера подставили под удар руководители автономной республики... Зачем же вешать собак на честных людей? Попахивает тридцать седьмым годом...

– Не любите этот год?

– Ненавижу... Как и все русс... советские люди...

– Не помните, с чего начался в том году самый страшный террор?

– Со всего, - ответил Бласенков.
– Со всех и со всего.

– Нет... Не со всего... А с доклада... На февральско-мартовском пленуме ЦК, который сделал Сталин... Помните, с чего он начал? Нет? Напомню. Я наизусть знаю, занимаюсь тренажем памяти... Так вот, он сказал так, цитирую: <Во-первых, вредительская и диверсионно-шпионская работа агентов иностранных государств, в числе которых довольно активную роль играли троцкисты...
– они же все масоны, как вы утверждаете, правда? задела в той или иной степени все или почти все наши организации, как хозяйственные, так и административные и партийные. Во-вторых, агенты иностранных держав, в том числе троцкисты, проникли не только в низовые организации, но и на некоторые ответственные посты. В-третьих, некоторые наши руководящие товарищи, как в центре, так и на местах, не только не сумели разглядеть настоящее лицо этих вредителей, диверсантов, шпионов и убийц, но оказались до того беспечными, благодушными и наивными, что нередко сами содействовали продвижению агентов иностранных государств на те или иные ответственные посты... Неотъемлемым качеством каждого большевика в настоящих условиях должно быть умение распознавать врага партии, как бы хорошо он ни был замаскирован...> Очень похоже на то, чем вы нас пугаете сейчас, требуя повсеместно распознавать масонов, которые имеют свою организацию и пролезли вплоть до самого верха... А ну, если раскачаете общество? А ну, пойдет заваруха? Представляете, сколько десятков миллионов масонов и сионистов мы распознаем?! Я-то, например, вас распознаю, обещаю вам заранее, ух как распознаю! И докажу, что вы, - я засмеялся, - масон.

Бласенков откинулся на спинку кресла:

– Интересно, каким же образом?

– А очень просто. Масоны являются фашистами наших дней?

– Конечно.

– Они продолжают дело Гитлера?

– Бесспорно. Только потому мы с ними и боремся.

– Очень замечательно... <Мы боремся>... В таком случае отчего вы зачитывали в клубе - под магнитофонную запись - чуть видоизмененный устав всемирного антиеврейского фронта, созданного Юлиусом Штрайхером, гитлеровским военным преступником, вздернутым по приговору суда народов в Нюрнберге?

– Не было у немца такого <фронта>!

– Да неужели?! Вы же у Власова проходили основоположения этого <фронта> на занятиях по <еврейскому вопросу>, неужели запамятовали?

– Я этих занятий не посещал.

– А как же получили зачет?

– Кто вам сказал, что я получил зачет?

– Архив. Я работал в архиве, Виталий Викентьевич... В том, где собрана вся документация, связанная с вашей службой у Власова.

– Наш разговор записывается на пленку, - заметил Бласенков, резко побледнев.
– Вы знаете, что грозит клеветнику - в соответствии с советским законодательством?

– Знаю. Вы получили срок за измену, но за клевету вы еще своего не получили.

– Как прикажете понимать?

– Не понимаете?

– Совершенно не понимаю.

– История - штука многосложная... Многое, казалось бы, исчезает навсегда, все вроде бы покрыто тайной, да и годы отстучали свое, ан - нет, внезапно правда поднимается наверх, высвечивая всех тех, кто служил добру, как, в равной мере, и злу...

Я достал из кармана фотографию отца, единственную сохранившуюся у покойницы бабушки: в форме РОА, - рядом генерал Малышкин, полковник Боярский и поручик Бласенков.

Я не торопился передать ее моему собеседнику, неторопливо рассматривал, словно бы заново изучая лица людей, запечатленные фотокорреспондентом фашистской газеты <Новая Русь>.

Лишь заметив, как снова налились веки поручика, я протянул ему фотографию:

– Ну, как? Всех узнаете?

Он тяжело поднял голову - веки не мог уже, перенапрягся, - мгновение изучал меня взглядом, полным усталой ненависти, потом снова углубился в разглядывание фотографии.

– Да, я знаю всех, кто здесь изображен, - сказал наконец он, и впервые за весь разговор я угадал в манере его ответа тюремность.

– Могу просить вас назвать людей поименно?

– Конечно... Изменник Родины Малышкин... Рядом - изменник Родины полковник Боярский... Подле него изменник Родины капитан Снегирев... И я... Сделано было это фото незадолго перед тем, как меня разоблачило гестапо и бросило в застенок на Принцальбрехтштрассе...

– Не помните, как звали капитана Снегирева?

– Великолепнейшим образом помню... Игорь Иванович... Наймит гестапо, мерзавец и тварь...

– Стареете, господин Бласенков, - сказал я, - память сдает... Ну-ка, вспомните имя и отчество моего отца, я ж его называл в клубе...