– У меня к вам несколько вопросов... Ответите?

– А чего и не ответить? С превеликим удовольствием... От чаю наотрез отказываетесь?

– Наотрез.

– Брезгуете?

– Брезгую, - ответил я с облегчением, ибо он помог мне этим словом обрести спокойную снисходительность: вблизи его лицо не казалось столь вальяжным и моложавым, были заметны мелкие морщинки на впалых висках, он мучительно скрывал агрессивную тревожность глаз, но давалось ему это с трудом, - что-то в них то и дело подрагивало, они жили своей, особой жизнью, глаза вообще трудно подчиняются воле; магическая фраза <посмотри мне в глаза> не нами выдумана - древними; зеркало души как-никак...

– К вашим услугам, товарищ Варравин, готов отвечать...

– Мне бы хотелось узнать: при каких обстоятельствах вы попали к немцам?

– Шандарахнуло волной во время бомбежки об стену сарая, потерял сознание - вот и конец красноармейцу, - он вздохнул.
– Вполне, кстати, типическая ситуация, большинство наших попадали в плен ранеными... Или если винтовок не было, не каждому ведь давали, сам, мол, у ганса отвоюй...

– А где это случилось?

– На Смоленщине... А деревню запамятовал, мы ж в нее только вошли, а тут - немец! Не пообвыклись даже, из огня да в полымя...

– Это было во время нашего отступления?

Бласенков медленно поднял на меня серые глаза, смотрел долго, неотрывно, а после странно подмигнул:

– Так ить, Иван Игоревич, война она и есть война, то они нас жмут, то мы их...

– Я к тому спрашиваю, чтобы понять: вас сразу угнали в лагерь или пришлось побыть какое-то время в той деревеньке?

– На второй день угнали, лишь только в себя пришел... Но эта тема слишком горька мне, Иван Игоревич... Об этом эпизоде меня три дня мотали в СМЕРШЕ, когда Красная Армия вызволила из гитлеровского концлагеря... Сначала у гитлеровцев страдал, потом у своих... Не хочется об этом говорить, ей-богу... Что у вас еще? К вашим услугам...

– Когда вы служили пропагандистом в армии Власова, кто...

Бласенков перебил меня:

– Одна минуточка! Я бы просил вас иначе сформулировать вопрос: <Когда вы были внедрены патриотическим советским подпольем в ряды власовцев, как долго работали так называемым пропагандистом?> На такой вопрос я вам отвечу.

Ах ты, моя пташенька, подумал я, вот ты и попался!

– Принимаю поправку... Считайте, что я задал вам именно такой вопрос.

– После того как мне, обманув бдительность нацистов, удалось пробраться в пропагандистскую роту Русской освободительной армии и наладить связь с волей, я работал пять месяцев...

– С кем осуществляли связь на воле?

– Думаете, назову имена патриотов?! Да они, может, по сей день живут в Западном Берлине! Хотите, чтоб людей вздернули на дыбу?!

– Почему же? Таких людей надо награждать... Мы награждаем героев Сопротивления и в Бельгии, и в Норвегии, как-никак страны НАТО, а Западный Берлин - особый город...

– А неофашисты?! Нет, нет, если вызовут в компетентные органы, я открою имена, а так - увольте, я берегу друзей по совместной антифашистской борьбе...

– А кто направил вас на внедрение к Власову?

– Извеков Анатолий Кириллович, старший политрук, царствие ему небесное...

– Когда погиб товарищ Извеков?

– В сталинских лагерях он погиб, Иван Игоревич... Вместо Золотой Звезды получил четвертак...

– Где именно, не знаете?

– Где-то в Сибири...

– Откуда вам это известно?

– Слушайте, Иван Игоревич, а ведь вы меня вроде бы допрашиваете! Меня много допрашивали, надоело, раны бередит, рождает горькие воспоминания, за прожитую жизнь становится горько...

И я решил ударить:

– Анатолий Кириллович Извеков жив.

Я никогда не думал, что можно так медленно, тяжело и ненавидяще поднимать веки; не глаза, нет, именно веки, которые, видимо, сделались у него свинцовыми.

– Где он?

– А я-то думал, вы радость не сможете сдержать... Думал, сразу попросите меня соединить его с вами...

Бласенков как бы смял себя, подвинулся ко мне, скорбно опустив уголки рта:

– Я вам не артист, Иван Игоревич, а солдат... Каждый по-своему радость выказывает... Хотите всех под одну гребенку расчесать. Не выйдет... Я принял вас, отвечаю вам, тактично отвечаю, но и вы извольте соблюдать нормы приличия... Пошли, позвоним Извекову, телефон на кухне.

– Позвонить ему мы не сможем... Он жив в моей памяти... В нашей памяти... Его могилу недавно обнаружили представители Союза немецкой молодежи ГДР... И его предсмертные записки... О том, как и почему он попал в гестапо... Похоронен он возле Берлина, неподалеку от Цоссена, в семи километрах от штаб-квартиры Власова...

Бласенков сокрушенно покачал головой:

– Что, в нынешней журналистике допустимы и такие приемы?

– Какие именно?

– Да вот такие... Игра на нервах... Провокация даже, я бы сказал...