Шрифт:
Без предупреждения она выхватывает птицу из моей ладони тонкими перепончатыми пальцами и с хрустом отправляет в рот. Соловей успевает издать один мучительный крик, прежде чем умолкает. По полным губам русалки стекает кровь. С берега доносятся приглушенные звуки ужаса от Лэндона и его людей.
Но я не могу отвести глаз от завораживающе прекрасного существа, пожирающего добычу. Через минуту она опускает голову в пристыженной благодарности.
— Ты голодна, — слышу я собственный шепот. Плотоядные. — Вам не дают кормиться?
Губы все еще измазаны кровью, когда русалка качает головой. Один раз указывает на охотников Цитадели у нее за спиной. В ее узких светящихся глазах лишь страх и презрение.
Пленницы. Русалки здесь такие же пленницы, как и мы.
Но я не могу понять ни как, ни почему. Среди светлячков, проплывающих мимо наших лиц, она не дает мне возможности расспросить. Вместо этого указывает на мое промокшее платье.
— Ты серьезно?
Она энергично кивает.
Я оборачиваюсь и вижу Дикона в паре шагов от себя. Он уже без рубашки, а Мер с волнистыми волосами плавает вокруг него. Судя по тому, как мутная черная вода лижет выступающую букву V у него на бедрах и тонкую дорожку волос ниже пупка, все остальное он тоже снял. Я заставляю себя не пялиться на татуировки, которых раньше не видела, — скрытые в тенях, забившиеся в интимные уголки его тела, словно тайком переданные записки. От того, как это зрелище разгоняет мое сердце, внутри поднимается нечто хуже чувства вины. Это брат Рида.
Русалка вплывает в поле моего зрения, к счастью обрывая мысли. Она смотрит на мою одежду. Робко — и, возможно, теперь, после того как я помогла ей поесть, чуть добрее, — но по-прежнему сурово. Это не обсуждается. Если, конечно, я не хочу закончить как тот соловей.
Вот тебе и женская солидарность, — думаю я, стягивая через голову наполовину промокшее платье. Опускаюсь глубже в неожиданно теплую воду, скрывая обнаженную грудь от Лэндона и его людей, а затем снимаю колготки и кобуры.
Несмотря на мою наготу, кусочек крыла Донмер, похоже, работает. Чего бы Лэндон ни ждал, ничего не происходит. Я уже собираюсь крикнуть ему, не можем ли мы наконец уйти. У меня осталось не так много времени, прежде чем магия феи исчезнет.
Но Мер передо мной недовольна. Она хмуро смотрит вниз, между моих ног, и в лунном свете на миг блестят клыки.
— Да ты издеваешься, — бормочу я, снимая стринги и позволяя им выскользнуть из пальцев.
Мягкая вода скользит между ног.
— Довольна? — цежу я.
— В восторге, — мурлычет Дикон у меня за спиной.
Его дыхание теплой лаской касается мокрой кожи на шее. По всему телу бегут мурашки.
И очень некстати оказывается, что, когда я оборачиваюсь, он выглядит просто невероятно. Одного переливчатого света лотосов, отражающегося в этих убийственных глазах цвета лунного камня, хватило бы, чтобы мое сердце остановилось. Но серебряный блеск в растрепанных мокрых волосах, мощь напряженного мускулистого живота и сверкающие, словно звездный свет, капли на широких плечах? Среди пышных лепестков, озаренный вспышками и лужицами мерцающего света на воде, Дикон — плененный и обнаженный — сияет как божество. Возможно, мстительный бог с кривой ухмылкой. Хитрый трикстер, рожденный с душой демона, но все же бог. У меня перехватывает дыхание.
— Что?
Одинокая капля скатывается с пряди волос, упавшей ему на глаза. Приземляется на полную верхнюю губу, и я сама шарахаюсь от собственного желания слизнуть сверкающую каплю.
— Ты светишься, — наконец выдавливаю я.
Но я не о его губительной красоте. Его кожа действительно светится — каждая татуировка, и современная, и древняя, каждый шрам сияют неземным серебром. А там, где свечения нет, кожа гладкая и бледная, как молоко с медом. Русалки отплыли подальше, оставив вокруг него приличное пространство. Охотники позади нас умолкли. Я мало понимаю, зачем мы стоим в этой воде и чего именно ждет Лэндон, но нутром чувствую: ни четверокурсник, ни демон не должны светиться вот так.
— Ты тоже.
Его голос низкий, хриплый и почти благоговейный, когда он подходит ближе.
Между нами колышется вода, пока он проводит краем большого пальца по моему плечу. Соски напрягаются. Когда я поднимаю руку, словно пытаясь стереть память о его прикосновении, его взгляд опускается, и что-то его тревожит. Я смотрю вниз и вижу, что ссадины на запястьях от цепей Лэндона сверкают, словно драгоценные камни на солнце.
Русалки ничего не говорят, плавая вокруг нас. Главная, та, с темными мокрыми волосами, ныряет под воду и выныривает с другой стороны от меня. Только их изящные всплески и скорбные крики сов нарушают тишину.
— Что они делают? — спрашиваю я про охотников Цитадели у него за спиной, которые по-прежнему внимательно наблюдают за нами. — Разве я еще не доказала, что не эон?
— Казалось бы…
Когда Дикон оборачивается посмотреть, я забываю все остальные слова.
Его спина.
Его прекрасная, изуродованная спина.
Я уже видела его без рубашки, но только спереди. Он никогда не поворачивался ко мне спиной. Возможно, намеренно. Возможно, чтобы избежать именно этого момента.
Пальцы сами тянутся вперед. Мне до дрожи хочется прикоснуться к светящимся серебром шрамам. К воспоминаниям о невообразимом насилии. Это не следы плетей, не порезы и не ожоги… Я не знаю, что могло оставить на коже человека такое. Уж точно не смертное орудие. Что-то девиантное. Рожденное в аду. Выпуклые светящиеся полосы неровные и рваные. Одна проходит через плечи, другая — от ребра до ребра, еще одна тянется над копчиком. Доказательство того, что Дикон не неуязвим, как я когда-то думала. Доказательство его боли. Пальцы почти касаются поврежденной кожи…