Еще крепче прижав к себе портфель, он резко толкнул дверь в коридор. Айкиз, стиснув зубы от негодования, прошла к Джурабаеву. Джурабаев встал из-за стола, поздоровался, заботливо усадил Айкиз в кресло напротив своего стула и, заметно волнуясь, ероша короткие волосы, проговорил: на

–  Это хорошо… Хорошо, что ты пришла.

Я знаю, как тебе тяжело, Айкиз. Но я был убежден, что ты придешь. Нам о многом надо поговорить и подумать. Верно?

–  Да…

–  Хорошо, что ты нашла в себе силы прийти в райком!
– повторил Джурабаев.
– Ты хочешь знать мое мнение о Статье Юсуфия?

–  Мне совет ваш нужен. Только не думайте, что я пришла за заступничеством!

Джурабаев усмехнулся.

–  Заступничество! Глупое слово, Айкиз. Когда в дни войны враг пытался прорвать линию фронта на каком-нибудь одном участке, мы все вместе отжимали его напор. И это не называлось заступничеством. Это называлось - чувство локтя, взаимная поддержка. Хочу заранее ввести тебя в курс дела: статью мы в райкоме уже обсудили, поддержка тебе будет оказана, прорыв мы общими силами ликвидируем. Я говорил с редактором, на днях они дадут мою статью, которая, надеюсь, окажется убедительным противовесом грязной кляузе Юсуфия.
– Джурабаев снова поднялся и, расхаживая по кабинету, в каком-то сердитом недоумении произнес: - Черт их знает, лак они решились действовать через голову редактора? Как отважились выступить с материалом, в котором есть выводы и, по сути дела, нет фактов1 На что они надеялись? Кому хотели пустить пыль в глаза?

–  Я тоже этого не понимаю. Не понимаю, что делает их такими резкими и решительными.
–

–  Решительными или наглыми?

–  Нет, решительными. Наглость - это другое… У них же есть уверенность в своих силах.

–  Или ощущение своего бессилия? Мне думается, этот последний их шаг - от бессилия, от отчаяния. Быку, говорят, перед убоем и топор не страшен. Все другие средства испробованы и не дали пока нужного результата. А отступать нельзя. Поздно уж отступать. Вот они и ухватились за эту статью, как утопающий за соломинку…

Невысокий, складный, подтянутый, Джурабаев, несмотря на седину, выглядел молодо, -был по-молодому подвижен. Он не мог подолгу оставаться в одной позе, в одном положении, - то принимался порывисто шагать по кабинету, то останавливался перед Айкиз, опираясь ладонями о спинку стула, то присаживался на край стола, на подоконник, или задерживался возле этажерки с книгами и, раздумывая о чем-то, взвешивая чужие слова, пощелкивал пальцами по корешкам переплетов. Жесты его были щедрыми, резкими, красноречивыми, а черные горящие глаза придавали исхудалому лицу энергичное, вдохновенное выражение, не противоречившее, впрочем, вдумчивому, серьезному вниманию, с каким он слушал своих собеседников.

–  Ты посмотри, на кого ссылается Юсуфий, - продолжал Джурабаев.
– Кто этот Молла-Сулейман? Не тот ли любитель пиров, который в трудную минуту бросил свою бригаду и ушел на поминки?

–  Тот самый. Колхозники давно требуют снять его с бригадирства, но Кадыров и слышать об этом не желает.

–  Это и понятно: для колхозников он бездельник, а для Кадырова, видимо, союзник. Союзников же у него не так много, надо их беречь, надо им потрафлять. А что представляет собой Назакатхон? Мне правленцы жаловались, что секретарша она никудышная. Кто рекомендовал ее на работу?

Айкиз покраснела.

–  Я сама рекомендовала ее Кадырову.

–  Ну, вот1 Пригрела змею за пазухой!

–  Она расплакалась у меня в набинете…

–  И разжалобила тебя?. Ай, Айкиз! Основанием для рекомендации должны все-таки служить не слезы, а деловые качества человека. Ты до этого хорошо знала Назакатхон?

–  Она, по-моему, неплохая девушка. Веселая, добродушная, общительная. Не понимаю, что побудило ее написать письмо в редакцию?

–  Что или кто? Ты пробовала в этом разобраться? Эти твои «не понимаю» меня не устраивают, Айкиз! Назакатхон, кажется, дочь Аликула, председателя совета урожайности. Что ты о нем можешь сказать? Прошлое у него, я слышал, с пятном?

–  Не судить же о людях по их прошлому.

–  А я этого и не говорю.

–  Аликул работник опытный и добросовестный. Он у нас на хорошем счету.

–  А не слишком ли ты доверчива, Айкиз?

–  Н-не знаю…

–  Кстати, почему ты не пришла ко мне сразу после разговора с Юсуфием? Ведь он же говорил с тобой?

–  Говорил. Но я не поняла, куда он нлонит. Правда, тон у него был, как у следователя, которому все уже ясно.

–  И это тебя не насторожило?
– Джурабаев покачал головой.
– Как ты еще неопытна, Айкиз! Ты ведь и сама во многом виновата. Об одном не предупредила, на другое не обратила внимания, в третьем проявила излишнюю доверчивость…

Айкиз испытывала странное ощущение. Джурабаев, в сущности, распекал ее мягко, участливо, но достаточно требовательно и даже придирчиво, не обращая внимания на ее подавленность. Он упрекал, винил, выговаривал, и - удивительное дело!
– чем больше распекал ее Джурабаев, тем большее она чувствовала облегчение. Слова его, в которых не было размягчающего снисхождения к ее горю, пробуждали* ней силу, бодрость, спокойствие. Она распрямила спину, выше подняла голову, в глазах ее светилась живая заинтересованность.