Бекбута подкрался к Суванкулу и хлопнул его по плечу ладонью. Тракторист вздрогнул от неожиданности и оглянулся, растерянно и оторопело…

–  Ай, какой ты стал нервный, Суванкул, -«сочувственно произнес Бекбута, - какой пугливый! До тебя и дотронуться нельзя. За что только тебя называют богатырем? Сердце у тебя прыгает, как у зайца. Загнанного охотником…

Дехкане, оказавшиеся поблизости, встретили шутку Бекбуты одобрительным смехом. Смех этот подстегнул Суванкула, тракторист посоветовал:

–  Не выкраивай мне рубаху по своей мерке, Бекбута. Не тебя ли я испугался? Да ты сам из тех героев, у которых, стоит вспорхнуть воробью, выскакивает на губах лихорадка.

–  Ты хочешь сказать, что у меня заячье сердце?

Суванкул поощряюще улыбнулся:

–  За что я тебя люблю, друг, так это за догадливость.

–  Какой храбрец!
– с ироническим изумлением воскликнул Бекбута.
– А положишь ему руку на плечо, так он дрожит всем телом.

Но и Суванкул не полез за словом в карман:

–  Я думал, это муха села. Хотел ее согнать. Смотрю, а это болтун Бекбута, который работает больше языком, чем руками!

Бекбута самодовольно надулся и покровительственно потрепал Суванкула по плечу.

–  Э, друг, вы там, на целине, потому и спите так спокойно, что я тут тружусь, как вол! Пока я жив - можешь опираться на меня, как на гору.

–  Спасибо, Бекбута. Ведь на гору способен опереться только великан.

–  До великана тебе далеко, дорогой друг, - вздохнул Бекбута, смерив тракториста скептическим взглядом.
– Ты больше похож на медлительный верблюжий караван: путь, какой ты проделаешь за месяц, я успеваю пройти за день.

–  И, как пулемет, выпаливаешь за день столько слов, сколько другому хватило бы на месяц!

–  Верно, дорогой. Я успешно справляюсь и с этой нагрузкой. Не то, что ты: пока выжмешь из тебя четыре слова, лето уже сменяется осенью.

У друзей достало бы пороха на долгий словесный поединок. Это были люди веселой богатырской силы и полнокровной жизнерадостности. Они могли шутить даже в самые горькие или серьезные минуты. Но дехкане начали уже расходиться по участкам, а сражаться без зрителей не было интереса. Погодин позвал Бекбуту:

–  Закругляйся, бригадир! Идем к Алимджану.

–  Ты не обождешь меня?
– спросил Бекбута Суванкула.
– Я скоро.

–  Нет, дорогой, пора работать. Я не такой лодырь, как ты.

Довольный, что последнее слово осталось за ним, Суванкул повернулся к Бекбуте спиной и отправился восвояси, а Бекбута, Халим-бобо и Погодин по тропинке, пересекающей хлопковые поля, двинулись на участок к Алимджану.

Они рассказали ему о стихийном митинге ал- тынсайцев, передали их просьбу: известить обо всем Джурабаева, настоять на разборе этой истории со статьей и на привлечении клеветников к партийной ответственности.

Алимджан задумался. Он стоял перед Погодиным, покусывая губы, брови его, сросшиеся на переносице, нависли над глазами сплошным черным карнизом.

–  Что тут думать, Алимджан! Пока осторожный рассчитывает, решительный свершает задуманное. Бери мой мотоцикл и дуй в район.

–  Понимаешь, Иван Борисыч…

–  Нет, не понимаю.

–  Видишь ли, в чем дело… Я ведь, в сущности, должен защищать Айкиз?

–  В статье говорится именно о ней и именно за нее хотят вступиться дехкане. А ты, как партийный руководитель, обязан потребовать от их имени, чтобы все, что насочинял Юсуфий об Айкиз, было всенародно признано клеветой.

Алимджан мялся.

–  Так-то оно так… Но для дехкан Айниз председатель сельсовета, а мне она - жена.

–  Жена-то, сынок, родней всех на свете, - заметил Халим-бобо.
– Жена тебе самый близкий друг. А за друга ты должен в огонь и в воду…

–  А потом тот же Юсуфий напишет, что партийный секретарь колхоза «Кзыл Юлдуз» выступил в роли адвоката собственной жены!

–  Пусть напишет!
– разозлился Погодин.
– На каждый чих не наздравствуешься. Народ поверит тебе, а не ему. Статья-то клеветническая?

–  Что ты на меня кричишь? Ну, клеветническая. Так не в этом же дело.

–  Только в этом! А все остальные соображения - по боку. Защищая Айкиз, ты выступишь не как адвокат, а как друг и как принципиальный коммунист, которого должна возмущать любая клевета, кого бы она ни касалась.

–  Меня и так уже обвинили в семейственности.

–  Кто обвинил-то? Партия? Товарищи? Клеветник же и обвинил, а ты перепугался. Выходит, если на меня кто поклеп возведет, ты тоже от меня шарахнешься? Мол, Погодин мне друг, как бы не сказали, что я защищаю его из дружеских чувств. А дружеские чувства - великое дело! И если друг твой не прав, ты, из дружеских чувств, обязан осадить его. А если прав, дерись за него, как лев! Так я говорю, Халим-бобо?