Теперь Барбара понимает.

— Вы... что? Отправили им несколько моих стихотворений?

Мари и Оливия обмениваются взглядами. Барбара молода, но она способна разглядеть вину в чужих глазах.

— Сколько?

— Семь, — отвечает Оливия. — Коротких. По правилам, не более двух тысяч слов. Я была так впечатлена твоей работой... ее гневом... ее ужасом... что... — Похоже, она не знает, как продолжить.

Мари берет Оливию за руку.

— Я ее поддержала, — повторяет она

Барбара понимает, что они ждут от нее гнева. Но она не сердится. Она лишь немного шокирована. Она хранила свои стихи в тайне не потому, что стыдилась их или боялась, что люди будут смеяться (ну... может быть, немного), а потому, что боялась, что показав их кому-то, кроме Оливии, она ослабит внутренний напор, который ей нужен, чтобы писать больше. И есть еще что-то, а точнее, кто-то: Джером. Хотя на самом деле она начала писать стихи — в основном в своем дневнике — с двенадцати лет, задолго до того, как он начал писать.

Но за последние два-три года что-то изменилось. Произошел загадочный скачок не только в способностях, но и в амбициях. Ей приходит на ум документальный фильм о Бобе Дилане [94] . Один фолк-певец из Гринвич-Виллидж в 60-х годах сказал: "Он был просто еще одним гитаристом, пытавшимся звучать, как Вуди Гатри [95] . А потом вдруг стал Бобом Диланом".

Было что-то вроде того. Может быть, ее встреча с Брейди Хартсфилдом была как-то связана с этим, но она не считает, что дело только в этом. Ей кажется, что что-то — ранее дремлющая цепь в ее мозгу — просто включилось.

Тем временем они смотрят на нее, выглядя нелепо, как пара старшеклассниц, которых поймали за курением в школьном туалете, и ей это не нравится.

— Оливия. Мари. Две девочки из моего класса сделали голые селфи — для своих парней, наверное, — и их фотографии выложили в Интернет. Вот это неловко. А это? Не так уж. Вы получили письмо с отказом? В этом всё дело? Могу я его посмотреть?

Они обмениваются еще одним таким же взглядом. Оливия говорит:

— Жюри конкурса составляет лонг-лист финалистов. Количество варьируется, но это всегда очень длинный список. Иногда шестьдесят, иногда восемьдесят, в этом году девяносто пять. Глупо иметь столько, но... ты в списке. Письмо у Мари.

На журнальном столике, рядом с которым сидит Мари, лежит лист бумаги. Она протягивает его Барбаре. Бумага шикарная, тяжелая в руке. В верхней части — тисненая печать с изображением пера и чернильницы. Адресат: Барбара Робинсон, для передачи Мари Дюшан, Ридж-роуд, 70.

— Я удивлена, что ты не сердишься, — говорит Оливия. — И признательна за это, конечно. Это был такой бесцеремонный поступок. Иногда мне кажется, что у меня куриные мозги.

Вмешивается Мари.

— Но я...

— Поддержала ее, я знаю, — бормочет Барбара. — Наверное, это было бесцеремонно, но ведь это я однажды просто появилась тут со своими стихами. Это тоже было бесцеремонно. — Не совсем так это было, да и вообще она себя почти не слышит. Она просматривает письмо.

В нем говорится, что комитет по присуждению премии Пенли с удовольствием сообщает мисс Барбаре Робинсон по адресу Ридж-роуд, 70, что она была включена в лонг-лист премии Пенли, и если она хочет, чтобы ее кандидатура рассматривалась и в дальнейшем, пожалуйста, пусть пришлёт к 15 апреля стихотворения большего объема, не более пяти тысяч слов в совокупности. Никаких стихов "эпической длины", пожалуйста. Есть также абзац о предыдущих лауреатах премии Пенли. Барбара знает три имени из тех, что она прочла. Нет, четыре. Письмо заканчивается поздравлением "с вашей превосходной работой".

Она откладывает письмо в сторону.

— А какой приз?

— Двадцать пять тысяч долларов, — говорит Оливия. — Больше, чем зарабатывают многие прекрасные поэты на своей поэзии за всю свою жизнь. Но это не самое главное. Сборник произведений победителя публикуется, причем не маленьким издательством, а одним из "Большой пятерки". В этом году это "Рэндом Хаус". Книга всегда привлекает внимание. Победитель прошлого года выступал по телевидению вместе с Опрой Уинфри.

— Есть ли шанс, что я смогу... — Барбара замолкает. Даже сказать это кажется бредом сумасшедшего.

— Очень маловероятно, — говорит Оливия. — Но если ты попадешь в шорт-лист, на тебя обратят внимание. Шансы, что твой сборник будет опубликован небольшим издательством, будут довольно высоки. Единственный вопрос в том, захочешь ли ты дальше продолжать. У тебя достаточно стихов для включения в лонг-лист, и если ты продолжишь писать, то, уверена, хватит и на книгу.

Нет никаких сомнений в том, чего она хочет, особенно теперь, когда несколько ее стихотворений увидели посторонние люди и выразили одобрение; вопрос в том, как это сделать. Она говорит:

— Если бы вы меня спросили, я бы не возражала против отправки стихов на конкурс. Как поется в песне, девушка может мечтать [96] .

Щеки Оливии розовеют. Барбара не поверила бы в то, что у старой поэтессы достаточно кровообращения, чтобы покраснеть, учитывая состояние ее организма, но, по-видимому, это так.

— Это было очень неправильно, — повторяет она. — Я попросила Мари написать на конверте ее имя, потому что мое узнаваемо, а я бы не хотела, так сказать, влиять на ситуацию. Всё, на что я надеялась, это получить несколько слов поддержки от комитета.