Шрифт:
Когда мы заходим в дом, он первым делом раскрывает нараспашку все окна.
– По-моему, тебе нужно в душ, – говорит он и смеется, чтобы снять напряжение.
– Мне нужно совсем не это, – говорю я.
В знак уважения к мужу я все-таки принимаю горячую ванну. Я изо всех сил тру мочалкой кожу, тщательно намыливаю волосы. Вода становится зеленой, потом серой. Я спускаю эту воду и вновь наполняю ванную. Я знаю, это бесполезно. Мне предстоит стать мамой. Я приняла это. Мое тело – прибрежная полоса. Столько всего растет теперь во мне.
2
Я выхожу из ванной и сразу звоню первой скрипке, чтобы сообщить, что вернулась из Берлина.
– Ты была в Берлине? – спрашивает она.
После краткой паузы – деликатнейшей из цезур – она добавляет:
– Как съездила?
Я испытываю такое облегчение. Я волновалась, что ей мог не понравиться мой отъезд без предупреждения. Да, я и правда пропустила несколько репетиций, а концертный сезон не за горами, но, кажется, она все понимает. Наш разговор с первой минуты зазвучал очень гармонично. У меня возникает ощущение, что сегодня мы прекрасно ладим, но коллега вдруг прерывает меня и говорит:
– Тайни, честно говоря, ты так долго не давала о себе знать, что мы пригласили репетировать другую виолончелистку.
Я ничего не отвечаю. Я потрясена.
– У нас не было выбора, – говорит первая скрипка. – Концертный сезон на носу. Сама знаешь, что это значит.
– Я беременна ребенком-совой, – произношу я.
Я говорю это, чтобы вызвать в ней жалость, чтобы она снова приняла меня в оркестр, как я того заслуживаю, но моя стратегия имеет обратный эффект. Прямо через провода до меня долетают ее нестройные мысли. Она на полной громкости думает о том, что раз я беременна ребенком-совой, то у меня может помутиться разум, в музыку проникнут беспорядочные шумы, я не смогу прийти в форму до начала концертного сезона. Но она слишком добра, чтобы сказать мне такое. Вместо этого она спокойно говорит: «Я очень рада это слышать, Тайни. Если ты обещаешь, что отныне мы сможем рассчитывать на тебя и что ты будешь стараться изо всех сил, тогда я сейчас же позвоню нашей новой виолончелистке. Скажу ей, что сегодня мы репетируем с тобой. Это то, что я могу пообещать со своей стороны. Приезжай сегодня после обеда. А дальше будет видно».
В ее голосе звучат испытательные нотки.
– Я приеду, – говорю я.
На репетиции я сразу понимаю: первая скрипка уже сообщила всем остальным о том, что я в положении. Все три коллеги по оркестру то и дело бросают взгляды на мой живот и неодобрительно причмокивают губами. Они думают: «Как она может брать на себя профессиональные обязательства, будучи беременной ребенком-совой?» А еще: «Что, если ребенок-сова поставит жирный крест на наших весенних гастролях?» А также: «Не пора ли нам нанять адвоката, чтобы расторгнуть с ней контракт?» Начинаем мы, разумеется, с Моцарта, потому что на последней репетиции он давался мне с трудом. Я чувствую, что они с напряжением ждут, как из-под моего смычка понесутся какие-нибудь экзотические звуки, не прописанные в партитуре. Однако их волнения напрасны, потому что не успеваем мы сыграть и первые десять нот, как совенок заплывает мне в пальцы и те мгновенно распухают.
Я не могу прижать струны к грифу.
Малейшее давление вызывает кровавые волдыри.
Я больше не могу держать смычок.
Во всем виноват совенок внутри меня.
– Боже, выглядит совсем плохо, – говорит альтистка.
– Серьезная проблема, – говорит первая скрипка. – Дай рукам отдохнуть. Иди домой, Тайни. Твоим пальцам явно нужен отдых. Дальше мы как-нибудь без тебя.
Вторая скрипка, поджав губы, изучает ноты.
– Дайте мне пару минут, – говорю я. – Это какая-то реакция. Сейчас все пройдет.
Первая скрипка смотрит в телефон. Не сомневаюсь: она ищет в телефонной книжке номер виолончелистки на замену.
Вторая скрипка продолжает изучать ноты.
Щеки альтистки заливает румянец жалости.
Я укладываю виолончель в футляр и застегиваю его.
– Наверное, я пойду, дам рукам отдохнуть, – говорю я.
– Береги себя, – говорит вторая скрипка.
– Может быть, это и к лучшему, – говорит первая скрипка.
Альтистка печально вздыхает в знак поддержки.
– Пока-пока, – говорит она.
Как только я, шаркая, выхожу в коридор, они втроем начинают играть какое-то новое произведение. Откладывают в сторону музыку для квартета и пылко набрасываются на произведение, в котором нет места виолончели. Это знаменитые «Миниатюры» Дворжака для альта и двух скрипок. Музыка дразнит меня, гонит по длинному коридору и выталкивает в большой мир.
Я снова сажусь в свою маленькую машинку и еду домой.
«Ничего, ничего страшного, – говорит внутри меня совенок. – Я все, что тебе нужно в жизни».
Той ночью я резко просыпаюсь, когда совенок снимается с якоря и пускается в плаванье внутри меня, ловко орудуя мускулистым телом. Сейчас она переживает ранний кембрийский период, но ее уже, без сомнений, можно отнести к типу хордовых. У нее сильные плавники. Пока это скорее рыбка, чем птичка. Она бросается исследовать мир внутри меня с поистине эпическим размахом. Когда совенок заплывает мне за глазные яблоки и приказывает открыть глаза, я обнаруживаю, что мы с ней способны видеть в темноте. Вместо черного вакуума я вижу фотоны, которые по спирали разлетаются во всех направлениях, и совенок визжит от восторга, и я вместе с ней.