Шрифт:
Мы чувствуем, что лес вокруг кишит мелким зверьем. Они затаили дыхание в надежде, что мы пройдем мимо и не заметим их.
Сюита Бриттена Bordone негромко, но гулко звучит где-то на уровне переносицы, пока ее неутомимое монотонное жужжание не обращает меня в камень.
Я каменею.
Шорох в траве.
Мы выпускаем когти и бросаемся в атаку.
Я открываю глаза в темноте. Закрываю их. Болит голова. Пульсируют челюсти. Во рту привкус железных гвоздей, ноги зудят от крапивных ожогов. Я слышу, как муж заезжает на подъездную дорожку и глушит мотор, слышу, как он выходит из машины и хлопает дверью, но не слышу знакомой бодрой походки, какой он обычно идет по бетонной дорожке к входной двери.
– Господи! Что за черт! – кричит муж будто бы издалека.
Я слышу его шаги по неожиданной траектории, он идет вдоль дома. Я чувствую сытость и удовлетворение, мне любопытны передвижения супруга, но не настолько, чтобы я сдвинулась с места. Я открываю глаза ровно в тот момент, когда его тень косо промелькивает в окне. Я слышу, как открывается и закрывается дверь в сарай для инструментов. Слышу, как шаги снова удаляются. Слышу, как лопата скребет по бетону, потом – как захлопывается крышка мусорного бака. Затем до меня доносится скрип садового крана и звук воды, бегущей по шлангу и брызгами разлетающейся по дорожке возле самой двери.
Потом тишина.
Открывается дверь.
Включается свет.
– Ты почему сидишь в темноте? – спрашивает муж.
Я не ощущаю особой темноты. Мне все видно. Я закрываю глаза от утомительно яркого света.
– На садовой дорожке прямо перед домом лежал мертвый опоссум, – громко говорит мой муж. – Огромный. Весь распотрошенный. Наполовину обглоданный. Такая грязища. Крупный такой зверь. Я там все убрал. Боже, ну и запах.
– Спасибо, – говорю я.
– Серьезно тебе говорю, кишки наружу.
– М-м-м.
– Так а ты почему в темноте сидела?
– Даже не знаю, – отвечаю я. – Возможно, задремала.
Муж кивает и ставит на пол портфель. Он вешает пиджак в гардероб, а потом просто стоит у двери, с интересом меня рассматривая. Он не подходит ближе. Просто оглядывает меня издалека.
– У тебя трава в волосах, – говорит он.
Мир скользит к зимнему солнцестоянию, но мягко и без лишних движений, как бывает в регионах без ярко выраженной сезонности. Муж говорит, что ему необходимо срочно лететь в Сидней на конференцию по вопросам торговли. Его огромная теплая ладонь держит мою, маленькую и холодную. Предположительная дата родов больше чем через месяц, но он волнуется и проявляет заботу, постоянно спрашивает, не стоит ли ему остаться дома вместо того, чтобы ехать на очень важную конференцию по вопросам торговли в Сидней. Он хочет услышать от меня: «Нет, конечно, лети на конференцию». Так я и говорю. Он благодарно обнимает меня, и я прижимаюсь к нему. Муж все реже и реже дотрагивается до меня, не только из-за отвращения к моему естественному запаху, а еще и потому, что его сбивают с толку мои беременные формы. Такое ощущение, что между нами зажат шар для боулинга. Он больше не знает, как обхватить меня. Но сейчас его крепкие каменные руки смыкаются вокруг меня, и я понимаю, как сильно по нему скучала. Ощутив его дыхание у себя в волосах, я словно возвращаюсь в свою любимую страну. Однако совершенно неумышленно, даже находясь в объятиях мужа, я не могу не вспоминать откровенные объятия своей пернатой любовницы – а также не сравнивать между собой два этих чувства любви. У моей любовницы-совы, как у мужчины, не было груди, но в остальном она была женщиной. Мне так нравилось, как она расправляет перья одно за другим и гладит ими мою кожу, словно тысячей мягких пальчиков. Но грудная клетка моего мужа тоже хороша, особенно теперь, когда он обнимает меня в мире надежных прямых углов, в то время как любовница-сова далеко, во мраке, живет в глухой чаще и ловит мелких грызунов себе на ужин. Я слышу живое сердцебиение мужа, заглушающее воспоминание о более быстром и тихом стуке сердца моей любовницы-совы. Я снова хвалю себя за правильное решение воспитывать совенка в паре с партнером с более размеренным сердечным ритмом, как у моего мужа, а не с быстрокрылым трепетанием сердца, как у любовницы-совы. Я пытаюсь запомнить всем своим крошечным телом, что чувствую, когда муж крепко меня обнимает, чтобы потом вспоминать, как я на самом деле любила его в тот день, когда он уезжал в Сидней, но тело будто бы знает, что мы никогда уже не будем так близки, как сейчас, в этом объятии, в момент, когда я на восьмом месяце беременности и вскоре рожу сову, а муж собирается улететь от меня.
Наступает зимний день, когда воздух чист и необычайно свеж. Муж по-прежнему в Сиднее на конференции по вопросам торговли, и я его за это не виню. На земле слой снежной пыли. Свет, льющийся ко мне в комнату, полон тревожного ожидания. Я боюсь, что вот-вот наступит внеочередное затмение. До родов еще месяц, но меня от волнения бросает в пот. Чтобы успокоиться, я решаю принять прохладный душ. Капли ударяются об мою кожу, как мелкие тлеющие угольки. Голый мокрый живот кажется огромным, раздутым. Пока я намыливаю его, что-то то и дело выпирает: то ли пятка, то ли локоть. Это движение настолько отвратительно, что мне необходимо на несколько часов покинуть собственное тело. Вернувшись обратно, я ощущаю схватки. Чтобы избежать ненужной суеты, я звоню в службу спасения 911, и за мной приезжают. Все ведут себя спокойно, кроме водителя, который включает сирену и так резко входит в повороты, что носилки, к которым меня пристегнули, накреняются то влево, то вправо и кожаные ремни больно врезаются в ребра. Ногти окрепли, под ними кровь и кусочки кожи. Я прикусываю язык, и из уголков рта течет свежая алая кровь. Меня тянет выклевать внутренности того, кто склоняется надо мной, высосать мягкие ткани, но, прежде чем я успеваю дотянуться, скорая резко тормозит, и задние двери распахиваются. Я переваливаю за горизонт событий.
– Поставьте ее ноги на подставки! – кричит чей-то голос.
Глаза моего врача над хирургической маской цвета масла канолы.
Брови цвета сметаны.
В следующую потугу прорезывается головка, затем вылезает полностью, следом выскальзывает все тело.
Доктор Канола поднимает ребенка за ноги, снова и снова хлопает ладонью по телу, будто готовит кусок мяса.
– Срочная тендеризация! – кричит он.
А может быть: «Срочная аспирация!»
Или: «Срочная респирация!»
Свет звучит так резко. Какие-то металлические предметы сталкиваются перед моими глазами. Голубой шнур перерезан.
Пятку пронзают копьем.
– Бедная малышка! – кричит кто-то прямо мне в ухо.
Доктор Канола перечисляет под запись: «Голова с хохолком. Глаза желтые. На коже хитиновые чешуйки. Гениталии неопределенные. Наблюдения за новорожденной подтверждают принадлежность к отряду совообразных».
Медсестра Планшет все фиксирует. Доктор Канола считает, что разговаривает на особом врачебном языке, который не доносится до меня, его пациентки. Однако я прекрасно все слышу. Доктор Канола чувствует, что я слушаю, резко поворачивает голову и смотрит на меня.
– У вас девочка! – кричит он.
Я лежу на спине, голова затекает и застывает.
Я хочу взять свою девочку на руки, но ее спешно уносят.
Доктор Канола улыбается мне из-под хирургической маски. Он пытается отвлечь меня от мысли о том, что новорожденной нет рядом. Я окончательно теряю к нему доверие.
– Это вас успокоит, – говорит доктор Канола.
И со злым умыслом в душе делает мне укол.
Сразу после укола мне начинает сниться сон. Я знаю, что это сон, потому что, хотя меня еще не увезли из родовой, я поднялась к потолку и с высоты птичьего полета наблюдаю за доктором Канолой. Теперь я смотрю на своего врача совсем под другим углом. Передо мной уже не злой и коварный человек. Отсюда я вижу его таким, каким он видит себя сам: добрым и внимательным мужчиной, человеком, который пошел в медицину, потому что хотел помогать людям. Он только что сделал укол мощного успокоительного женщине на операционном столе, чтобы предотвратить ее истерику. Теперь добрый доктор смотрит на новоявленную мать с трагической судьбой, усыпленную на столе. Его взгляд нежен. Кажется, он готовится благословить эту женщину, но вместо этого быстро выходит из родовой, снимает хирургический халат и продолжает свой рабочий день. Во второй половине дня доктор Канола делает два кесаревых сечения и принимает еще одни естественные роды. Одну женщину он отправляет домой с ложными схватками. Потом он в течение часа заполняет документы для страховой у себя в кабинете, после чего встречается с представителем фармацевтической компании, который дарит ему много бесплатных образцов нового барбитурата.