В прихожей у входа лежала разбросанная обувь всей семьи, только отцовская туфля была почему-то одна, Казбек сразу это заметил.

— Эй. Есть кто дома?

На мгновение звук как будто прервался, но никто ему не ответил. Он увидел свое отражение в зеркале у входа: бледное лицо, взъерошенные волосы, воспаленные глаза с серыми мешками под ними и незаживающая ранка на горле. Казбек вспомнил слова деда-заправщика. Просто выглядишь как…

ПОКОЙНИК.

Точно, именно это и хотел сказать дед.

Несмотря на сквозняк, в прихожей отчетливо чувствовался знакомый запах, с которым Казбек привык встречаться в другом месте — за сараем, куда они выбрасывали бараньи головы, копыта и кишки. Запах усиливался по мере приближения к кухне, но в нее Казбек так и не вошел. Из спальни снова раздался странный звук, он обернулся и увидел Зуриду. Одетая в ночную рубашку, жена, свесив голову, сидела на краю кровати; грязные, спутанные волосы скрывали ее лицо, в руках у нее был игрушечный бегемот. Тонкие пальцы ритмично сжимались, и Гиппопо отвечал из последних сил севших батареек. У ног лежала подушка, бутылочка с остатками смеси и длинная резинка с насаженными на нее разноцветными погремушками. Сквозняк тихонько шевелил дверью спальни и слегка качал покрывало с маками, которое вторую неделю служило занавеской. Казбек вошел в спальню и остановился у порога.

— А где все?

Она не ответила и продолжила выжимать предсмертные звуки из игрушки.

— Где Тимурик, Зурида?

Казбек осторожно перешагнул через порог комнаты и вновь остановился.

— Господи, почему все это свалилось на мою голову? — вдруг спросила Зурида, — За что? Я не могу понять, Казбек. Все это похоже на скисшую ватрушку.

Она надавливала на бегемота все чаще и чаще, звуки становились все короче.

— Меня как будто затолкали в ведро с творогом. Это случилось после смерти папы. Жаль, что ты так толком и не познакомился с ним. Он мог бы научить тебя считать пальцы на ногах или давить помидоры.

Казбек не видел ее лица, но, судя по голосу, она была на грани плача. Па-па, па-па. В предсмертном писке бегемота отчетливо слышится голос сына. Все отчетливее и все чаще.

— Где все, Зурида? Где Тимур?

— Я говорю тебе про скисшую ватрушку, а не про сына. Ты тоже не слушаешь меня. Точно как твоя мамочка.

— Где они?

— Где-то рядом, — она вдруг успокоилась и пожала плечами.

Потянуло сквозняком и дверь за спиной заскрипела. Казбек обернулся. Из-за двери показалась узкая рука с жемчужным маникюром. Потом запястье и предплечье. Страшное зрелище открывалось сантиметр за сантиметром, театрально, нереально медленно и неотвратимо, как случается только в ночных кошмарах. Он почувствовал, как прямо сейчас, через мгновение после того, как дверь остановится, раскрыв все свои страшные секреты, произойдет что-то ужасное. И оно неизбежно произойдет, как бы ни поступил Казбек. Звуки, издаваемые бегемотом, вдруг оборвались.

— Сейчас ты их увидишь, — голос Зуриды прозвучал намного ближе, чем можно было бы ожидать. — Они везде. Везде вокруг тебя.

Обернуться Казбек уже не успел. Удар ножом пришелся точно в грудь. Казбек упал. Тварь закружила над телом, нанося все новые и новые увечья.

Хазрет стоял на коленях на середине комнаты в сером полумраке раннего утра. Ему всегда казалось, что электрический свет мешает говорить с Всевышним.

Слава тебе, о Аллах, и хвала Тебе.

Благословенно имя твое.

Превыше всего величие твое…

Где-то в конце аула громко стукнуло железо по железу, как если бы захлопнулась огромная дверь. «Ты выменял внука на дочку Расула», — пронеслось в голове. Хазрет задержал дыхание и спустя несколько секунд медленно выдохнул. После дежурств собраться с мыслями было особенно трудно.

Странный звук нашел объяснение через четверть часа, когда Хазрет со двора вышел на улицу. По дороге, раскачиваясь на кочках, пятилась задом огромная фура, длиной больше вагона. Это ее задний борт, служивший одновременно и трапом, захлопнулся, как огромная дверь. Из фуры раздавалось приглушенное шумом двигателя мычание. На краю аула, там, где грузили коров, все еще стояли соседи. Хазрет не знал точно, сколько коров погрузили в скотовозку, но, судя по ее размерам и по количеству провожающих, в ауле остались только Гульнара и Звездочка.

Следом за коровами поехали люди. Открывались ворота, и тяжело груженные легковушки с забитыми салонами и багажниками, с тюками на крышах выезжали со дворов на дорогу. Хазрет смотрел на происходящее, стоя на обочине, и ему казалось, что он спит. Что в голове смешались страхи и детские воспоминания восьмидесятилетней давности. И фура с коровами все сильнее напоминала железнодорожный вагон.

С началом войны жителей аула выгнали из домов и эшелоном отправили в Среднюю Азию. Хазрету было шесть. Депортация. Злые люди всегда придумывают своим злым делам сложные имена. Он с отцом стоял чуть в стороне от железнодорожного вокзала, рядом с путями. Подходить ближе было опасно.

«Их списки — это их списки, — говорил отец. — А их война — это их война. Пусть сами читают свои списки и воюют свои войны. А мы будем ждать, сынок, когда наши люди вернутся. А они обязательно вернутся, потому что они всегда возвращаются…»

И он был прав.

Потом, вернувшись с родителями из Казахстана, Зулейха много рассказывала про холодные и темные дощатые вагоны. Про то, как их вывели в сухую степь и сказали: «Живите». «И все же, — в конце всегда добавляла она, — спасибо Всевышнему, что это был Казахстан, а не Аушвиц». Скорее всего, люди вернутся и в этот раз, но вряд ли Хазрет сможет это возвращение увидеть.