— Привет, — ответила Фатима.

Следовало бы подойти к сестре и обнять ее, но Фатима не могла заставить себя сдвинуться с места. Зурида спустилась с порога во двор. Босые ноги бесшумно ступили на щебень.

— Ты в гости?

Ее высохшее и сморщенное тело было скорее мертвым, чем живым, чего нельзя было сказать о глазах, бешено ощупывающих Фатиму.

— Да. Я звонила тебе. Хотела предупредить. Ты не взяла трубку.

Зурида сделала еще два шага. Склонила голову вправо, потом влево. Чуть глубже. Как фотограф в поиске подходящего ракурса, ни на секунду не отводя взгляд.

— Зайдешь?

Фатима подумала про хачапури. Меньше всего на свете ей сейчас хотелось чаевничать в компании сестры.

— Да, нет, спасибо, в другой раз. Держи, это тебе. Я тут собрала для Тимурика кое-какие вещички. Он дома?

— Нет. Куда-то пропал.

— Как пропал?

Она подошла еще ближе, и Фатима почувствовала запах у нее изо рта. Орехи у нее на шее оказались сушеными лягушачьими головами. Зурида взяла у нее пакет и пристально, не моргая, посмотрела в глаза, как будто хотела заглянуть в мозги.

— Да вот так. Пропал вместе с Казбеком и Айзой. И родня его тоже пропала, видишь, машина стоит, а людей нет. У нас тут все время кто-то пропадает. Даже не знаю, стоило ли тебе сюда приезжать.

Зурида обошла вокруг Фатимы и стала между ней и машиной.

— Но раз уж ты приехала, я хочу попросить тебя кое о чем. Можешь считать это взаимовыгодным предложением. Небольшая услуга или несколько небольших услуг в обмен на жизнь. Я надеюсь, ты понимаешь, о чем я говорю.

— Нет. Не совсем.

— Это потому, что ты плохо меня слушаешь, Фатима. Я же говорю тебе, что здесь все время исчезают люди. Такие же бестолковые и самовлюбленные людишки, как ты. Понимаешь? Исчезают раз и навсегда. Но ты же не хочешь исчезнуть? Верно? Я думаю, мы с тобой сможем договориться. И сразу тебя попрошу, не пытайся меня обмануть. Не думай, что город — это очень далеко. Это очень близко, сестра. До смешного близко.

Голые стены, однотонные тяжелые занавеси на окнах, стол, стул, кровать, шкаф, на столе красный дисковый телефон и графин с водой. За три дня пребывания в СССР Жозе привыкла к советскому минимализму, но так и не смогла его полюбить. Купленные вчера подарки: матрешка на подоконнике и овечья шапка на вешалке — немного разбавляли казенную атмосферу.

Из чемодана Жозе достала «Ундервуд» и поставила на сложенное вчетверо полотенце на столе; самая белая бумага, купленная накануне, все равно оказалась серой. Пьер ждал материал к среде. Жозе заправила бумагу в машинку, прокрутила валик и пробелами отступила красную строку, потом достала из сумочки пузырек «Нитроксолина», высыпала на ладонь две таблетки, проглотила и запила их водой, потом посмотрела на часы: если поднапрячься можно было успеть, после смерти Тео она спала по пять часов в сутки. Прежде чем начать, она сняла с телефонного аппарата трубку и дважды крутнула диск.

— Алло. Дежурная. Слушаю.

Голос в телефонной трубке больше подошел бы роботу, чем живому человеку; в этом царстве равенства и справедливости все было обездушено: и люди, и мебель — нужно обязательно это отметить, но не так прямолинейно.

— Можно вас попросить сварить мне чашечку кофе?

— Сварить чашечку кофе? — переспросили на том конце провода. — Сейчас одиннадцатый час ночи, гражданка. Какой кофе?

— Арабику, если можно.

Дежурная тяжело вздохнула. Точно как горничная в гостинице «Москва», когда Жозе спросила про банный халат.

— Это вы, мадам? — голос изменился и стал человеческим. — Понятно. Сейчас принесу. Кофе только растворимый. Двадцать восемь копеек. Вам со сгущенкой или без?

— Без молока и без сахара.

Свободной рукой Жозе открыла окно и порылась в сумочке в поисках сигарет. Прежде чем продолжить, нужно почитать уже написанное и еще раз полистать записи профессора. Странно, как она еще не выучила их наизусть.

«Меня часто спрашивают, как случилось, что за жизнь я сочинила одну-единственную книгу, и еще чаще: почему она стала бестселлером. Наверное, причина в том, что я не писатель. Журналист — да, но не писатель. Когда я работала над книгой, мне почти не пришлось ничего сочинять. И сейчас я тоже не собираюсь этого делать.

Для меня вся эта история началась весной 1936 года. Мне было девятнадцать, и я жила в Малле, это небольшой городок под Леоном, в крохотной каморке вдвоем с мамой. Мама тяжело болела и почти не выходила из дома. Я работала сестрой милосердия в Приюте Святого Лаврентия и зарабатывала двенадцать франков в неделю. Этих денег едва хватало на еду и дрова.

Март тысяча девятьсот тридцать шестого был теплым, как июнь. По коридорам перестал гулять сквозняк, и можно было не надевать толстые чулки, от которых чесались лодыжки. Даже стоны умирающих стали раздаваться реже. Те, кому подходил срок, как будто поторопились умереть в холода, чтобы не отравлять другим радость встречи с весной.