Шрифт:
Вечером Варя накормила нас ужином и ушла в свой новый домик к Степану, бросив на меня через плечо многозначительный взгляд. Филин давно поднялся в башню. Лукерья исчезла в саду. Тихон, я была уверена, наблюдал из стен, но хватило ему такта не показываться.
Мы остались одни. В большой комнате, перед камином, в который Михаил бросил пару поленьев и зажёг их щелчком пальцев. Маленькая вспышка стихийной магии, от которой дрова занялись мгновенно, с весёлым треском.
Я сидела в кресле, поджав ноги, с кружкой травяного чая. Он на полу, привалившись спиной к креслу, вытянув длинные ноги к огню. Между нами лежала полоса тёплого, дрожащего света, и тени плясали по стенам.
Долго молчали.
— Вы не спрашиваете, почему я молчал две недели, — сказал он наконец, глядя в огонь.
— Вы сами расскажете, — произнесла я. — Когда будете готовы.
Поленья стреляли искрами, а мы продолжали молчать. И это молчание не было в тягость. С ним даже молчать хорошо.
— Я был ранен, — сказал он спокойно. — Когда обследовали лагерь инквизитора, на меня напала тварь. Не знаю, какая, мы её не видели. Только тени и холод. Такой холод, что огонь гаснет.
Он поднял правую руку и закатал рукав выше. На предплечье от запястья до локтя тянулся шрам. Чёрный, с лиловыми краями, как след от ожога, только наоборот, словно из кожи вынули тепло.
— Отравленная рана, — пояснил он. — Магия Пустоши. Наш полевой целитель три дня боролся за мою жизнь. Вытянул яд, но я неделю не мог встать. Рука не слушалась. Связь с огнём… — он сжал и разжал кулак, — была почти утрачена. Я думал, всё. Конец.
— Но вы здесь, — тихо сказала я.
— Здесь. — Он, наконец, посмотрел на меня. — Знаете, что меня подняло?
Я покачала головой.
— Ваш камень, — он полез за ворот и достал весточный камень на кожаном шнурке. — Он грел. Все эти дни, пока я лежал с отравленной раной, ваш камень не остывал. Ночами, когда холод из Пустоши полз по венам, а целитель засыпал от истощения, я держался за него, и он был тёплым. Живым. Как будто кто-то на другом конце держал меня за руку и не отпускал.
У меня перехватило горло. Я вспомнила. Каждый вечер, засыпая, я сжимала свой камень и думала о нём. «Приезжай. Будь жив. Возвращайся». Выходит, он слышал меня. Ощущал моё тепло.
— Михаил Дмитриевич…
— Михаил, — перебил он. — Просто Михаил. Хватит уже официоза. Мы щиты вместе держали. После этого по отчеству — глупость.
— Михаил, — повторила я, и его имя на моих губах прозвучало как заклинание. — Тогда и я просто Лиза.
Он кивнул и замолчал. Потом заговорил снова, тише, глуше, словно каждое слово давалось ему с усилием, как камень, вытаскиваемый из стены.
— Знаете, Лиза. Я ведь не всегда был таким суровым, закрытым. В Академии я был… обычным. Смеялся и даже верил людям. Были друзья, была невеста.
Он замолчал. Огонь в камине притих, словно тоже слушал.
— Что случилось? — спросила я.
— Война, — как-то буднично пояснил он. — Первый прорыв из Разлома, двенадцать лет назад. Я был лейтенантом. Двадцать три года. Мой отряд послали закрывать брешь в Южной стене. Нас было тридцать, а вернулось семеро.
Он говорил ровно, без дрожи. Но я видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших кружку.
— Командир бросил нас. Получил приказ отступить и ушёл не предупредив. Мы узнали, когда твари полезли из бреши и за спиной не оказалось подкрепления. Я держал щит шестнадцать часов. Один. Ребята за моей спиной умирали, а я стоял и держал, потому что, если бы опустил руки, тварь прорвалась бы к деревне.
— Шестнадцать часов, — прошептала я.
— Когда подоспела помощь, я уже не чувствовал рук. Магический ожог четвёртой степени. Целители говорили, что больше не зажгу даже свечу. Ошиблись, как видите. Но я полгода лежал в лазарете. Невеста не стала ждать выздоровления. Вышла за того самого командира, который нас бросил. Он к тому времени получил повышение. Медаль за «Героическое руководство операцией».
Его голос не дрогнул. Но я видела в его глазах отражение того огня, который он нёс внутри двенадцать лет, и он был горше любого пламени.
— Мне жаль, — сказала я. И тут же поняла, как жалко, как ничтожно это звучит.
— Не надо, — он качнул головой. — Я не для жалости рассказываю. Рассказываю, чтобы вы… чтобы ты поняла. Почему я такой. Почему не умею… — он запнулся, подбирая слова, — быть рядом. Я привык к одиночеству. Привык, что люди уходят. Предают. Что доверять, значит подставлять спину.
— Я знаю, — сказала я. — Я тоже это знаю.
Он поднял голову, и я всё рассказала. Не жалуясь, не обвиняя, а как свершившийся факт. Как шрам, который показываешь врачу.
Про Камиллу и её медовую улыбку, за которой пряталось осиное жало. Про украденные письма и подменённые приказы. Про то, как она годами, по капле, натравливала отца против меня, а я не понимала, не видела, не верила. Про последний вечер в столице, когда я стояла перед отцом, а он смотрел сквозь меня, как сквозь стекло, и подписывал бумагу о моей ссылке. Про карету на рассвете и про разбитую дорогу. Про первую ночь в Чёрном ручье, когда я лежала и думала, что не доживу до утра.