Шрифт:
— Доброе, — ответила я.
— Я не спал всю ночь.
— Я тоже.
— Врёшь, — он чуть улыбнулся, одним уголком рта. — У тебя на щеке след от подушки.
Я вспыхнула и попыталась отдёрнуть руку, но он не отпустил. Наоборот, перехватил вторую ладонь. Медленно притянул меня ближе, давая мне время отступить, отказаться, передумать.
Я не отступила.
— Лиза, — сказал он, и его голос стал совсем тихим. — Вчера я всё думал, не приснилось ли.
— Не приснилось, — прошептала я.
— Тогда позволь мне убедиться.
Он наклонился и поцеловал меня.
Не так, как вчера. Сегодня он целовал уверенно, жадно. Его руки легли мне на талию, притянули к себе так, что между нами не осталось ни дюйма пространства. Я чувствовала его тепло через ткань рубахи, его сердце, которое билось быстро и сильно, его дыхание на моей коже.
Я ответила. Обняла его за шею, привстала на цыпочки, вплела пальцы в его ещё влажные волосы. Он тихо выдохнул мне в губы то ли вздох, то ли стон, и поцелуй стал ещё глубже.
Мир исчез. Остался только он. Его губы, его руки, его огонь, который не обжигал, а грел. Моя земля потянулась к его стихии, как корни к воде, и на стыке наших сил снова родилось то золотисто-зелёное сияние, которое я чувствовала вчера на тренировке. Резонанс. Мы были двумя половинами одного целого, и когда соединялись, мир становился правильным.
Яблоневые лепестки кружились вокруг нас, как маленький снегопад. Серебряное дерево у родника тихо, нежно, одобрительно зазвенело. Из башни Филина донеслась торжествующая птичья трель, звонкая, как свадебный марш. Даже земля подо мной гудела, радостно, как кошка, мурлычущая под рукой хозяина.
Я оторвалась от его губ. Посмотрела ему в счастливые глаза. Он улыбался, и от этой улыбки его лицо преобразилось, стало моложе, мягче, светлее.
— Не приснилось, — подтвердил он.
— Не приснилось, — согласилась я.
Он прижался лбом к моему. Мы стояли так, обнявшись, посреди яблоневого сада, и дышали одним воздухом, и мне казалось, что этот момент может длиться вечно. Что тьма Разлома, интриги столицы, пропавший инквизитор — всё это далеко, за горизонтом, за пределами нашего маленького круга тепла и света.
Я ошибалась. Мы услышали тихий скрип гравия за спиной. Размеренные, уверенные шаги человека, привыкшего к мраморным полам и паркету, а не к деревенским тропинкам. Шаги, которые я узнала бы из тысячи, потому что слышала их сотни раз, в бальных залах, в коридорах отцовского дома, в своих снах и кошмарах.
Земля вздрогнула подо мной. Не радостно, как минуту назад, а предупреждающе.
Михаил почувствовал раньше, чем я обернулась. Его руки на моей талии напряглись, стали жёсткими. Он поднял голову, и его глаза мгновенно превратились из мягких, затуманенных в стальные, холодные.
Я оторвалась от Михаила и обернулась.
На садовой дорожке, в безупречном дорожном костюме цвета тёмного графита, в начищенных до зеркального блеска сапогах, с тростью чёрного дерева в правой руке, побледневший то ли от долгой дороги, то ли от увиденного, стоял Сергей Воронцов.
Мой бывший жених. Тот, кто клялся в вечной любви на балконе Зимнего дворца, когда салют рассыпался над Невой золотыми хризантемами. Тот, кто дарил мне белые розы каждое утро и читал стихи собственного сочинения, и целовал мне пальцы, глядя в глаза с таким обожанием, что я верила. Верила каждому слову, каждому взгляду, каждому жесту.
Тот, кто поверил грязной лжи Камиллы и бросил меня, не удостоив даже прощальным взглядом. Не написав ни строчки. Просто исчез, как будто меня никогда не существовало, как будто все клятвы были написаны на воде.
Он смотрел на нас. На мои руки в руках Михаила. На мои припухшие от поцелуя губы. На яблоневый лепесток в моих растрёпанных волосах. На мужчину, который стоял за моей спиной, как стена, как щит.
Сергей был всё так же красив. Даже красивее, чем я помнила, или это столичный лоск так контрастировал с грубым, загорелым, израненным лицом Михаила. Тёмные волосы уложены идеально, ни единого волоска не выбивается. Тонкие черты, высокие скулы, ямочка на подбородке, которую я когда-то считала самой очаровательной вещью на свете. Яркие, выразительные, чуть раскосые голубые глаза
Сейчас эти глаза были широко распахнуты. В них плескались шок, боль и тёмное, собственническое чувство, чему не было места на лице человека, который сам отказался от права собственности.
Позади него, у ворот поместья, стояла дорожная карета с гербом на дверце. Герб Воронцовых: сокол с раскрытыми крыльями. Пара лошадей, серых в яблоках, нервно переминались, косясь на серебряное дерево. Кучер на козлах замер с кнутом в руке разинув рот.
Тишина длилась вечность. Я не могла разобрать.