Иванов Валерий Григорьевич
Шрифт:
– Ты, понятия-то, соблюдай, - укоризненно сказал Фагот, - и за метлой следи.
Никто толком и не заметил, как легко взмахнулась снизу его левая рука, и большой палец затвердевшим сучком резко врезался в живот противника. Словесный обидчик икнул, согнулся, посинел лицом и стал хватать воздух своим ощеренным ртом. А затем рухнул в проход, перекатываясь и содрогаясь в конвульсиях.
– Ловко, - лишь одобрил старый вор, - и по понятиям.
– Так, что ты рассказывал нам про вино, - продолжил он, надеясь поймать таки новичка на слове.
– Могу превратить воду в вино, - упрямо повторил Фагот.
– Давай, покажи.
– Давайте воду.
Воды в камере ни у кого не было.
– В пять часов принесут кипяток, - напомнил Луговой, бывший комбриг, одетый в гимнастерку с сорванными знаками различия и сидевший по обвинению по статьям 58-1а (измена Родине) и 58-11 (контрреволюционная деятельность).
– Только, это ..., - спохватился вдруг Фагот, - я-то превращу, но пить никому нельзя ....
– Это почему же?
– в дело вступил сидевший на одной шконке с комбригом бывший директор меховой фабрики, арестованный за расхищение социалистической собственности, а заодно и по статье 58-7 (за вредительство) и ждавший уже суда.
– На то и вино, чтоб его пить, - подхватил Луговой и дернул кадыком, сглатывая набежавшую слюну.
– Я давал подписку, - удрученно сказал Фагот.
Камера взорвалась неприкрытым удивлением. Привстал с пола даже молодой вор, уже немного очухавшийся от полученного коварного тычка и пялясь на обидчика в явном непонимании.
– Какую подписку ... Почему ... Что за чепуха ..., - послышались разрозненные голоса.
– Когда получал кружку, ложку и полотенце, - пояснил ничуть не смутившийся Фагот, - я расписался на бланке с правилами тюремного режима, пунктом четырнадцатым которого категорически запрещено хождение на территории зоны любого спиртного.
В камере повисла недоуменная тишина.
Угловой, как и положено старшему, вновь не спешил высказать свое мнение по возникшему вопросу. Остальные попросту побаивались, оказавшегося опасным и скорым на расправу, новичка.
– Да, ты что, плетешь-то, - не выдержал, наконец, комбриг, - ты это серьезно или туфту гонишь?
– Вполне серьезно, - подтвердил Фагот свою приверженность закону, - Мессир раз и навсегда научил меня всегда неукоснительно соблюдать договор, если скрепил его своей подписью, а, особенно, кровью.
Тут уже заинтересовался и Берест, заинтригованный незнакомой кличкой, а, больше тем, с каким нескрываемым уважением произнес ее вновь прибывший арестант.
– Кто такой Мессир, - в голосе его звучало недоверие и скрытый сарказм, - что-то я не слыхал ничего про вора с таким погонялом.
– Ну-у-у..., - протянул Фагот, явно подбирая определение, - ... наш пахан, - наконец нашелся он.
Камера включилась в общую дискуссию, живо обсуждая, не западло ли выполнять предписания администрации тюрьмы, даже давая о чем-то подписку. И скоро пришла к общему выводу, что поскольку хозяин и его подчиненные сами каждодневно нарушают режим, а, иногда и беспредельничают по отношению к своим постояльцам, здешний же кум вообще подлюга из подлюг, то никаких договоренностей соблюдать не следует. Причем, для воров это было однозначно, бывшие же комбриг и директор вначале выражали осторожное сомнение.
Впрочем, Фагот остался при своем мнении.
Крайне осторожный и недоверчивый Берест продолжал мозговать о некоторых странностях и несуразностях, проскакивавших в словах и поведении нового поселенца.
Первое. Никогда не слышанные им в воровском мире клички Мессир и Фагот.
Второе. Явная чушь с соблюдением тюремного режима и каких-то скрепленных подписями договоренностей. У настоящих блатных и воров такой вопрос вообще не стоит.
Третье. Привычный с детства к обществу воров и блатных, он сразу уловил некое несообразие новичка. Складывалось впечатление, что тот лишь играет свою роль.
Четвертое. Предсказание о приведении в исполнение вышки Бурому. Суда-то не было. Правда, бывали случаи рассмотрения дел заочно, либо в "особом порядке". Но "заочниками" и "особистами" были только политические, как он слышал, то есть враги народа, вредители, шпионы. Бурый же - чистый уголовник. Так что, это еще и вовсе не факт - придет вечер, посмотрим. Еще более не факт, который он и проверить-то не сможет, его собственная смерть во Всесоюзном Буре через тринадцать лет.
И пятое. Можно найти и объяснение знанию пришельцем его клички и воровских занятий в детстве. Щуки, костоломы и мусора вполне могли провести глубокое бурение его прошлого, то бишь, провести тщательную оперативную разработку его личности, как вора в законе, на всех этапах его жизненного пути.
Узник знаменитых ленинградских Крестов, не менее известных московских Бутырки, Лефортова, Сокольников и Красной Пресни, прославившейся своими пресс-хатами киевской Лукьяновки, он сразу уловил определенную дозу фальши и рисовки со стороны незнакомца. Громадный психологический опыт криминальных отношений, отточенный пребыванием во всех знаменитых тюрьмах СССР, кричал ему: - не верь! Этот человек не тот, за кого себя выдает!
– Кто же он такой?
– Берест скосил глаза на предмет своих размышлений.