— Я… я должна отдохнуть сегодня… Мне нужно… нужно время, чтобы всё это осмыслить, — тихо произнесла Лит.

— Думаю… мне это тоже нужно, — кивнул Канан.

— Я провожу тебя до колизея, чтобы…

— Я помню дорогу… Не беспокойся.

Не нужно было быть гением, чтобы понять это. Психологическое состояние эльдарки после услышанного было далеко не в норме, так что немного времени наедине с собой пойдет ей на пользу. Ей нужно было прочистить мысли и спокойно всё обдумать. И, возможно… принять правильное решение. Как, впрочем, и ему самому.

Короткое прощание, и их пути разошлись. Канан шел к колизею медленно — достаточно медленно, чтобы его разум успел найти необходимые ответы. Ответы, которые он уже знал, но упорно отказывался принимать. Из-за страха или нерешительности — неважно, но рано или поздно они приведут его к неизбежной судьбе.

Возвращение Канана в колизей выдалось таким же бурным, как и в прошлый раз. В конце концов, хороший удар кулаком в морду — лучшее приветствие для правильного орка. Конечно, раздавать сотню таких приветствий подряд было немного утомительно, но, эй… это же орки. Так они выражали свое счастье.

Вскоре Канан нашел тихое местечко. Сидя на одной из трибун, он смотрел, как орки без устали мутузят друг друга. Любой другой решил бы, что они спятили, ведь видеть, как кто-то радостно улыбается, получая по голове дубиной — зрелище весьма парадоксальное. Вскоре к Каудильо подошел Мюррей и плюхнулся рядом.

— Наканец-та хоть капля тишины, — прохрипел Мюррей.

— Да уж, стока всего навалилось, — тяжело вздохнул Канан, вновь переходя на привычный грубый говор.

— Нету ниче лучша харошей драки, Босс, но даж самым здаровым парням нужен отдых.

— Ага… Самым здаровым.

Для Мюррея не остался незамеченным тоскливый тон его предводителя. Повернув голову, он увидел, что Канан смотрит куда-то вдаль, сверля взглядом бесконечное искусственное небо мира-корабля. Затерянный в своих мыслях… И сейчас он мог думать только об одном… О Курнете… Давиде… и остальной Орде.

— Думаишь, мы их еще увидим, Босс? — тихо спросил Мюррей.

— Мая… Мая низнает…

И Канан, и Мюррей тяжело вздохнули. Воспоминания о прошлом были столь же теплыми, сколь и горькими. Вспоминать события на Атен III, то, как их грубо вышвырнули с поля боя, было больно как физически, так и морально. Но эта боль меркла по сравнению с неизвестностью о судьбе остальных парней.

— Мюррей… — Канан повернулся к своему подчиненному и самому доверенному другу. В его тоне всё еще сквозило сомнение, но отступать он не собирался. — Мая должна те кое-че рассказать… То, шо мая должна была сказать уже очнь давно.

Тем временем в темных, зловещих коридорах одного из самых пугающих мест Комморрага блуждала неприкаянная душа, словно хищная тень в полуночном мраке. Коридоры смердели запахом свежей крови, а гротескные скульптуры из плоти и костей украшали мрачные черные стены. Статуи из… живого мяса.

Тень двигалась как часть самой темноты. Она была едина с мраком, а мрак был един с ней. Истинный творец представления, живое воплощение воли Смеющегося Бога. Его шаг был балетным па, его пируэты — величественными и почти божественными. Его руки двигались в гармоничном танце, а кинжалы, зажатые между пальцами, кружились в ритме самой драматичной мелодии. И на его пути… несчастные воины-друкари, охранявшие это место, лишались жизней с первобытной элегантностью.

Его танец был великолепен. Его роль на этой сцене была жизненно важна. Он знал, что не является главным героем, и всё же был готов сорвать все овации публики… Конечно… Если бы изуродованные тела, ставшие живыми статуями, вообще были способны аплодировать его выступлению. Душа, созданная для великой сцены… Душа, которая засияет в самых темных тенях за кулисами… Та, в чьих руках прямо сейчас лепилась судьба самой галактики.

Но у любого представления есть свой грандиозный финал. Творец столь впечатляющего изящества завершил свой танец величественной четвертой балетной позицией. Левая рука поднята вверх, правая прижата к животу. Прямые ноги вывернуты под неестественными, но абсурдно элегантными углами. И там, в конце коридора, где кровь друкари запятнала изысканный древний пол, Солитер отвесил глубокий поклон, слушая овации своей несуществующей публики.

Но его выступление подошло к концу. Музыка в его разуме стихла, настало время для второго акта. Часы сдвинули свои стрелки, и новому актеру пора было выходить на сцену. Но для этого сначала нужно было снять сковывающие его цепи.

Двери темной камеры медленно отворились, пропуская внутрь изящную и загадочную фигуру Солитера. Запах крови здесь был невыносимым. Отовсюду доносились стоны тех, кто когда-то был живым существом… а теперь… превратился в очередную антиутопическую аберрацию из плоти, украшавшую стену этого жуткого места. Камера, куда души отправлялись молить о вечном покое, который им никогда не даруют… Все… Кроме одной.

— В этот раз… быстрее, чем я ожидал, — раздался голос, слабый и безжизненный, но в то же время вызывающий, словно занесенный меч.