Потапыч приоткрыл второй глаз, оценил меня, оценил Карину, на Карине задержался чуть дольше, чем следовало бы приличному медведю, после чего издал тяжёлый недовольный рык. Не злой, а скорее обиженный, как у мужика, которого разбудили рано утром в его единственный выходной.

А потом неторопливо, по-хозяйски, протянул лапу, аккуратно, прямо двумя когтями, как пинцетом, выдернул сало из Машиных рук, развернулся всей своей пушистой тушей и потопал в сторону сарая, всем видом показывая, что лимит общения с двуногими на сегодня исчерпан.

Маша надулась. Не разозлилась, а именно надулась, как ребёнок, у которого старший брат отобрал любимую игрушку. Затем поднялась с бревна, отряхнула штаны, посмотрела вслед удаляющейся туше, перевела взгляд на меня и, тяжело вздохнув, произнесла:

— Не переживайте, господин Морн, я с ним разберусь.

И пошла за медведем в сарай — не торопясь, с той самой деловой неотвратимостью, с какой жена идёт за мужем, забывшим, что он сегодня обещал не пить.

Тем временем Данила перестал терзать учеников и обернулся в нашу сторону.

— Артём! Эти новички, они просто…

— Просто что? — поднял я бровь.

— Да невозможно же! Тупые, как вяленые селёдки! Я им говорю сделать десять отжиманий, и что вы думаете? Один делает семь, второй семнадцать, а третий вообще жмёт, пока силы не кончатся. Похоже, ваши слухи про вступительные проверки нагнали на них такого страху, что они теперь и считать разучились.

Я на секунду завис, пытаясь сообразить, почему вяленая селёдка должна быть тупой и кто, в принципе, когда-нибудь видел умную селёдку. Так и не сообразил.

Бррр… Данила со своей фирменной образностью иногда вводит меня в полный ступор.

— Ну вот для того я тебя сюда и поставил, чтобы ты их вёл, командовал и не давал расслабиться ни на секунду, особенно сейчас, пока они ещё свежие. — Я обвёл взглядом площадку. — А остальные где?

— Так они кросс выбрали. Десять километров по городу.

— Отлично. Тогда не отвлекайся, я тут так, мимоходом.

Он кивнул и уже разворачивался обратно к строю, как вдруг всё пошло не по плану.

Один из учеников в строю — здоровый парень, на голову выше остальных — сделал шаг вперёд из шеренги и тут же, не задумываясь, опустился на одно колено и склонил голову.

Бык, твою мать. Вот ты сейчас вообще не вовремя.

Площадка замерла. Данила медленно повернул голову в сторону Быка, потом — в мою. И в этом повороте было столько усталости, что слова уже не требовались.

Я подошёл к Быку. Парень стоял на колене, голову не поднимал. Плечи у него были напряжены, как перед прыжком, и дышал он чуть глубже обычного.

«Текущее эмоциональное состояние: преданность (47%), восхищение (31%), волнение (14%), страх не оправдать (8%). Скрытая мотивация: получить личное признание от наставника, на которого он перенёс весь свой подростковый поиск ориентира».

Сорок семь процентов преданности у семнадцатилетнего пацана. Это, если переводить на нормальный человеческий язык, уже не подросток с восхищением в глазах, это маленький фанатичный пожар, с которым мне придётся что-то делать.

И вот этот пожар стоит сейчас передо мной на одном колене, на глазах у всех. У Данилы, у Маши, у ребят из строя, у Сизого, у Карины. И в его подростковой картине мира то, что он сейчас делает, это самый правильный поступок за всю его недолгую жизнь.

Так, надо думать быстро. Если я его сейчас унижу, сломаю парня пополам. Если оставлю всё как есть, превращу площадку в храм, а себя в идола, чего мне, прямо скажем, категорически не надо. А если просто пройду мимо и сделаю вид, что не заметил, парень потом будет грызть себя неделями, выискивая, что он сделал не так.

Значит, нужен другой путь.

— Бык. Встань.

Парень поднял голову. Глаза горели.

— Встань, — повторил я уже спокойнее. — Если ты хочешь мне служить, нам с тобой нужно говорить вровень. Глаза в глаза.

Он медленно поднялся, всё ещё не сводя с меня глаз.

— Простите, господин Морн. Я просто…

— Я понял, что ты «просто», — я положил ему ладонь на плечо и заговорил чуть тише, чтобы остальные не слышали нашего разговора. — Мне рассказывали о твоих разговорах и как ты ко мне относишься.

Видимо парень прочитал в моих глазах осуждение, поэтому тут же ушёл в защиту.

— Господин Морн, я не…

— Не перебивай, — спокойно ответил я. — Я не говорил, что это плохо. Даже наоборот, мне нравится, когда у моих людей есть цель и пример перед глазами. Это сделает из тебя хорошего бойца.

Бык вытянулся по струнке и бодро завопил:

— Конечно, госп… — затем он увидел мой взгляд, понял, что снова меня перебил и заткнулся.

— Вот… уже учишься. Молодец. Так вот… как ты знаешь, сейчас такая ситуация, что город, по сути, разделился на две половины. Одни уважают меня, другие, наоборот, ненавидят и мечтают прирезать где-нибудь в подворотне.