Шрифт:
И снова слова потрачены впустую.
— Это они тебя настроили! Против родной матери… — плаксивый голос матушки был слышен, кажется, всем, кто собрался в гостинице. — Неблагодарные…
— Так вот. Отныне ваши долги — это ваши долги. Вы все взрослые. Пора жить по-взрослому.
Матушка ахнула.
— И отвечать за свои поступки.
— Дагги…
— Хватит меня так называть, — Даглас тряхнул головой. — О сестрах я сам позабочусь.
— Юридически вы не имеете права, — начал было поверенный. — Девушки несовершеннолетние и находятся под опекой рода…
— И храма, — женщина, сидевшая чуть в стороне, поднялась. — Прошу прощения, я до последнего не хотела вмешиваться. Всё-таки дела семейные. Однако вижу, что разговор ушел немного не туда…
Темное платье простого кроя, вот только ткань непростая. Даглас примерялся к такой, но отступил, потому что даже с той скидкой, которую ему предлагали, цена выходила… неприличной попросту. А он ведь даже не на платье тот отрез смотрел, а…
Белое кружево воротника.
Аккуратные пуговицы, вот только каждая украшена аметистом. А еще запах. Человеком Даглас вряд ли уловил бы этот тонкий аромат драгоценного сандалового масла. Но человеком он в полной мере не был.
— Конечно, — выдохнула матушка, как почудилось, с преизрядным облегчением. — Может, у вас получится объяснить этому упрямцу… он с детства такой. Если что-то вобьет в голову, то никого не слушает. А у меня, между прочим, мигрень…
Крест терялся на черноте корсажа. Маленький. Аккуратный. Как сама женщина. И руку протянула для поцелуя. И раньше Даглас бы поклонился, поцеловал, а тут вдруг… взял за пальцы, наклонился.
— Сандал, — сказал он довольно громко. — Розовое масло. И еще, кажется, шаударский воск для мягкости кожи. А мне казалось, что в монастыре проповедуют смирение и отказ от мирских удовольствий.
— Дагги!
Кто бы сомневался, что его просьбу не называть так, не услышат.
Его вообще, если подумать, слушали редко. Слышали и еще реже. Да и то больше делали вид, чем и вправду слышали.
— Вот видите, как мало вы знаете о монастырях, — она улыбнулась той мягкой, понимающей улыбкой, которая заставила устыдиться выпада. В самом деле, что это он… — Тело человека — его личный храм, а потому любой мало-мальски разумный человек будет заботиться об этом храме. И да, я понимаю ваши сомнения, но хочу заверить, что Храм не желает зла вашим сестрам.
— А чего желает?
Руку Даглас отпустил.
А ведь его предупреждали. Персиваль, зараза этакая, как в воду глядел. И до чего же не хватает… пусть и бесит Персиваль несказанно, но он бы сообразил, что ответить этой…
— Матушка-настоятельница Севилла, — матушка оказалась рядом и посмотрела на женщину с восторгом. — Оказала честь сопроводить меня в этом тяжелом путешествии. И я бы не справилась одна…
Уж не из-за появления ли матушки-настоятельницы Уильям Фицджеральд Скотт и предложил помощь?
— Присядем? — предложила матушка Севилла.
Хотя какая она матушка…
— А вы не в форме, — ляпнул Даглас.
— Мы же не армия все-таки. Многое, конечно, зависит от монастыря, есть те, устав которых предписывает постоянное ношение рясы. Но мы не считаем, что одежда как-либо сказывается на внутренней вере. А путешествовать всяко проще так.
Пальчики тронули крест.
А ведь лицо ровное и гладкое. Кожа белоснежна, глаза блестят. И морщин нет, что тоже не само собой. Все-таки придворная жизнь многому учит. В частности не верить в совершенство естественной красоты, особенно, когда оно слишком совершенно. Над этой кожей и блеском глаз, и идеальной линией брови, аккурат по нынешней моде, работали целители.
И перстень на мизинчике знакомый. Подобный продавали придворные мастера красоты, и стоило колечко… в общем, еще более неприлично, чем несчастный шелк.
— Я рада, что вы столь отзывчивы. Мужчина должен защищать слабых, это его долг… и безусловно, ваш гнев понятен. Ваш брат оступился, как и ваша матушка, но кто не без греха? — голос у тэры Севиллы журчит ручьем, вот только от журчания этого шерсть на загривке встает дыбом. — И Спаситель говорил, что высшая доблесть не в победе над врагом, но в прощении…
— Боюсь, мне еще далеко до Спасителя.
Смеется.
А матушка, ахнув, прижимает руки к груди.
— Я понимаю, что в вашем представлении монастырь — это некое место за высокими стенами, где бедных девушек держат в строгости, морят голодом и заставляют молиться…
— Не так?
— Молитва из-под палки — это просто слова, выброшенные на ветер. И нет… стены, конечно, имеются. Они были построены давно, во времена куда более смутные, когда мир окружающий был неспокоен. И эти стены защищали не только сестер-монахинь, но и всех, кто искал укрытия. Не раз и не два спасали они от набегов танерийцев. Подвалы у нас тоже имеются. Глубокие и темные. По осени они заполняются зерном, которое становится хлебом. И этот хлеб тоже спасение… он защита от голода. А еще у нас есть библиотека, основанная сотни лет тому. И за эти сотни лет ставшая крупнейшей в королевстве. В ней хранится множество уникальных трактатов, которых нет даже в Королевской.