Шрифт:
Не отпуская моих рук, он вытирает мои слезы. Его мягкость заставляет меня хотеть плакать еще сильнее, и я ненавижу себя за это.
— Мне не стоило уходить, — шепчет он, будто читая мои мысли. — Мне нужно было написать тебе. Позвонить. Прости.
Я злюсь на него. Злюсь за то, что он исчез без следа. Но правда ли это его вина, если я сама отталкиваю людей?
И потому, даже желая поддаться этой злости, я выбираю быть тем человеком, которым меня воспитали Сэмми и Грейс.
— П-почему ты этого не сделал? — выдыхаю я. Голос спокойный, но дрожащий.
Может, он вовсе по мне не скучал. Может, дурой здесь была только я.
Между нами тянется долгая, вечная пауза, и я использую ее, чтобы выровнять дыхание.
— Ты в безопасности, — говорит Джеймс, игнорируя мой вопрос, но отвечая на безмолвные тревоги в моей голове. — Я обещаю. Ты в безопасности. Посидишь со мной на диване?
Я позволяю ему помочь мне встать и провести к небольшому дивану у двери. Он садится первым, притягивает меня к себе, закрывая от всего и всех — кроме бешеных мыслей в моей голове.
Он молчит, а мое горло пересохло настолько, что я все равно не смогла бы заговорить. Сквозь стены доносятся громкие голоса из бара, раздается рев — наша команда забивает гол.
— Я не позвонил тебе, потому что мне было страшно.
Я резко поднимаю голову, сердце колотится в груди. Я смотрю на его неподвижные губы, сжатые в тонкую линию, и на миг мне кажется, что я все это придумала.
— Что? — мой собственный голос звучит напряженным шепотом.
Джеймс не поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня. Он смотрит прямо перед собой, намеренно избегая моего взгляда.
А потом произносит слова, которые, как мне казалось, я услышу только во сне.
— То, что ты со мной делаешь, Мэдди… Ты сводишь меня с ума.
У меня перехватывает дыхание.
Я не знаю, что сказать. И доверяю ли я себе вообще произнести хоть слово.
Джеймс не двигается ни на сантиметр. Его тело прижато к моему, но в нем есть какая-то холодная, отстраненная жесткость. Мне это не нравится.
— Мне нужно было время подумать, — заканчивает он, словно этим можно все объяснить.
Но я никогда еще не была так растеряна.
— О чем? — мой голос хриплый, нервный, неуверенный.
— О тебе.
Обо мне.
И что это вообще значит?
— Я хотел поцеловать тебя в тот вечер. В машине.
Его слова взрываются у меня в сердце, превращая все вокруг в пепел.
А потом он сметает остатки.
— Я так сильно хотел тебя поцеловать, что мне было больно. И мне больно до сих пор — стоит только подумать о том, что я хочу с тобой сделать, Мэдди. И это неправильно. Все это неправильно. Мне не следовало бы тебя хотеть, но я не могу унять боль, которая накрывает каждый раз, когда я думаю, что никогда не буду с тобой.
В ушах звенит, сердце падает куда-то в желудок, и на меня неожиданно опускается глубокое спокойствие — густым, тяжелым одеялом.
Никто никогда не говорил мне, что ему больно от одной мысли, что меня может не быть рядом. И я сама чувствую: когда его нет поблизости, в той новой жизни, которую я отчаянно пытаюсь построить, чего-то не хватает.
— Ты хотел меня поцеловать?
Он кивает — коротко, скованно, все так же избегая моего взгляда.
— А сейчас ты все еще хочешь меня поцеловать?
Он резко втягивает воздух. Ноздри расширяются. Челюсть напрягается, словно заклинивает.
Я замечаю это, потому что не могу оторвать от него глаз.
— А как ты думаешь? — хрипло отвечает он, и голос у него самый низкий, какой я когда-либо слышала. Когда он все же поворачивается ко мне, океан в его глазах бурлит враждебными волнами.
Он хочет меня. Он хочет меня поцеловать.
И я хочу поцеловать его так сильно, что губы покалывает от предвкушения, но я не двигаюсь.
Я почти не дышу, ожидая, что он сделает шаг, на который мне самой страшно решиться.
Если бы я наклонилась к нему, а он в последний момент передумал и отстранился, я не уверена, что пережила бы этот отказ.
Каждый парень, с которым я когда-либо целовалась, каждая случайная связь или попытка отношений — все это никогда не вело к счастью и свадебным колоколам.
Я никогда не позволяла себе чувствовать ничего, кроме легкого, поверхностного влечения, боясь заполнить пустоту, которую оставили родители, еще до того, как мне исполнилось пять. Я боялась гнаться за настоящей любовью, которую всегда видела вокруг, но сама никогда не испытывала, и потому не давала себе разрешения чувствовать больше.