Эти места Митрич знал как свои пять пальцев и, улучив момент, дал деру. Несколько дней гестаповцы прочесывали с собаками леса в округе, пытаясь отыскать хитреца, но тот как в воду канул.

Десять дней Митрич отсиживался в болотах, питаясь болотной ягодой, которую запивал зловонной болотной водой, но здоровый молодой организм выдержал, не сломался. Вскоре Митричу удалось добраться до своих, и его, вместо того чтобы представить к очередной награде, в третий раз кинули за колючую проволоку, лишив всех наград и недавно присвоенного звания лейтенанта. Двадцать пять лет подкинула ему "народная власть" по пятьдесят восьмой статье за все геройские дела и за то, что сумел сбежать от гестаповцев, и за то, что не сгинул в болотах.

Так бы, наверное, и сложил Митрич свою головушку в советских лагерях, особенно благодаря своему нетерпимому и дерзкому характеру, если бы не отправился на тот свет "отец всех народов".

Сначала Митрича выпустили по амнистии, а потом и вообще реабилитировали, вернув все награды и восстановив во всех правах. Однако запоздало раскаяние советской власти перед ним: разочаровавшись в советских идеях, Митрич решил вновь стать хозяином своих желаний. Он продолжил профессию "медвежатника".

Конечно, служба в Армии противоречит воровским понятиям и воровским законам, но для той войны было сделано исключение и "Воры", прошедшие Отечественную, начали именоваться "Польскими Ворами".

Тридцать пять лет безнаказанно вскрывал сейфы Митрич, заслужив уважительное прозвище Неуловимая Лапа даже среди ментов, и всякий раз оставлял в качестве своеобразной визитной карточки беличью лапку. И только единожды, вконец озверевшие менты, не будучи в состоянии собрать против Митрича достаточно улик, чтобы осудить за взломанные им сейфы, подкинули ему ствол и влепили все, что могли по соответствующей статье - три года строгого режима.

Сейчас ему было далеко за семьдесят, и он как бы "ушел на пенсию", хотя никогда не отказывался помочь в случае надобности даже по своей профессии "медвежатника". А однажды приключился и вовсе казус. К районному ментовскому начальству нагрянула городская инспекция, а единственный ключ от сейфа с бумагами, которые нужно было представить начальству, где-то затерялся. Вот и обратились за помощью к старому мастеру. Немного поломавшись для понта, он в две минуты вскрыл им сейф, и менты на радостях вручили ему бутылку французского коньяка.

Трое сыновей Митрича жили со своими семьями в Москве, а сам он предпочитал обитать на небольшой двух-этажной даче под Одинцово. Вместе с ним жила его экономка - сорокалетняя пышнотелая, но весьма шустрая Катерина, которая следила за чистотой в доме, ухаживала за Митричем, а иногда, не без удовольствия, так как тайно боготворила хозяина, исполняла и супружеские обязанности.

С Митричем Ростовского познакомил Олег Вишневецкий, которого Митрич часто называл "мой внучек" и любил действительно как родного внука. Смерть Олега Митрич переживал столь бурно, что многие думали, сопьется старик. Наверное, именно тогда и произошло сближение его с Ростовским, который как бы занял место покойного Олега. Во всяком случае, Митрич вскоре бросил свои многонедельные запои и, как ребенок, радовался, когда Ростовский появлялся у него на даче.

Постепенно сложилось так, что все самые серьезные дела бригады Ростовского стали обсуждаться у Митрича.

Обычно старик, когда ожидал ребят Ростовского, просил свою Катерину накрыть стол, но сейчас, узнав, что погибли двое пацанов из бригады Андрея, понял, что сначала наверняка состоится разговор, а потом, возможно, будет время и для поминок.

Все молча уселись за большим круглым столом на остекленной веранде. Молва об убитых разнеслась в течение часа, но никто не знал подробностей.

Несмотря на то что сам приказал Катерине погодить с бутылкой, Митрич заговорил именно об этом.

– Не знаю, как вы привыкли, но мы, если кого-то теряли, сначала поминали, а потом уж базарили, - тихо проговорил он.

– В таком случае и мы не будем нарушать традицию, - хмуро кивнул Ростовский.

– Катерина!
– крикнул хозяин дома.

Женщина, словно ожидая этого зова, уже вносила огромный поднос с бутылкой водки и хрустальными рюмками. По праву хозяина водку разлил Митрич.

Все встали.

– Помянем раба божьего Николая и раба божьего Анатолия!
– проговорил Митрич, перекрестился, затем плеснул несколько капель на пол и залпом выпил.

За ним выпили и остальные: даже Екатерина опрокинула рюмку водки, после чего неслышно выскользнула за дверь и плотно прикрыла ее за собой.

Все молча смотрели на Ростовского: многие уже знали, что именно на его долю выпала тяжелая участь опознавать убитых ребят.

– Да, я был в морге и видел, что сделали с нашими пацанами какие-то сучары падлючие!
– глядя исподлобья, начал Ростовский.
– От наших братанов остались одни головешки, нашпигованные по самое не могу автоматными пулями!