Шрифт:
Я взял переплёт и пошёл вокруг столов.
Одинцов сидел с краю и был занят пирогом по-прежнему.
— Одинцов.
Он встал.
— Лист пустой, — я положил переплёт перед ним. — Впишите.
— Что вписать, Андрей Николаевич?
— Своё имя.
Одинцов посмотрел на лист, потом на меня.
— Наука ваша, — сказал я. — Я её только гонял в море.
— Гонять и есть наука, — сказал Одинцов. — Прочее — арифметика. Позвольте вам налить.
Карандаш у меня был — огарёвский, с утреннего смотра, так и остался в кармане. Я достал его и положил на переплёт.
Одинцов карандаша не взял.
— Экземпляр первый, — сказал он. — Подносится в дар. Заполнять поднесённое — дело того, кому поднесли.
— Я такого дара не приму.
— Дар принят. Вон он лежит, между самоваром и моделью.
За соседним столом смеялись.
— Прошу вас.
Гаврилов через два стола обернулся: этот голос он знал. Одинцов взял салфетку и вытер пальцы, не торопясь, каждый по отдельности.
— Мне бы не хотелось, — сказал он.
Настоять я мог. У меня было чем: чин, дивизион и полгода, в которые он мне ни разу не отказал.
Я снял карандаш с переплёта.
— Хорошо.
— Благодарю, — Одинцов сел к пирогу.
Переплёт я отнёс назад и положил, где лежал. Лист остался чистым.
Гаврилов подошёл под вечер, дождавшись, когда схлынут чины. Встал поодаль, снял бескозырку, переложил под левую руку — и поклонился в пояс, по-деревенски, всей спиной.
Я потянулся поднять его за плечо. Плечо не поддалось: поклон он держал столько, сколько положено, и разогнулся сам.
— Ты чего это, Гаврилов.
— Так положено, вашвысокоблагородие.
Команда у меня была на всё: на пожар, на пробоину, на минную атаку с двух румбов.
— Вольно, — сказал я.
Гаврилов принял «вольно» как приказ и остался стоять, где стоял.
В левой руке у него был узелок. Он развязал его на весу, не выпуская концов, и достал рушник — тканый, с красным по обоим краям, слежавшийся так, что складки на нём стояли жестью.
— Матушкина работа. Под Полтавой шила. — Он держал рушник на вытянутых руках, шитьём ко мне. — К той красной горке. К довоенной. Доехал только теперь. Как и я.
Вера встала из-за стола, обошла его и приняла рушник двумя руками, под самые концы. Потом отдала поклон — в пояс, всей спиной, в белом, при всём госпитале.
Гаврилов покраснел до шеи и сел через два стола, трогая осколок на шнурке, как трогают нательный крест.
Сёстры милосердия поднесли Вере от всего госпиталя шкатулку — красного дерева, бархат внутри, и в бархате, в гнёздах, хирургический инструмент. Подносили скопом, и «на новое хозяйство» сказали хором: репетировали.
Вера открыла шкатулку прямо за столом. Взяла зажим, свела и развела бранши, послушала замок. Вернула в гнездо. Взяла второй.
Чиновницы за средним столом смотрели на неё поверх пирога.
— Хорошая сталь. — Вера закрыла крышку. — С понедельника — приём, как обычно.
Госпитальный стол отозвался таким «ура», что чиновницы вздрогнули.
Я думал, шкатулка — подарок на память, вещь на полку. Стол с подарками стоял тут же. Вера поставила шкатулку под стул, к своей ноге.
Кондратенко уходил засветло — крепость не гуляла и в этот день; у крыльца задержался и взял мою руку по-сапёрному, всей ладонью.
— Госпиталь она мне отстроила, — он смотрел при этом не на меня, а на Веру. — Стало быть, и дом выстроит. Вы, главное, материала не жалейте, Андрей Николаевич.
Рощин поймал меня у лип, вручил свёрток — там оказалась гильза той самой сорокасемимиллиметровки, из которой резали кольца, отполированная под стакан для карандашей, — и сказал два слова, старых, наших, из первой жизни этой дружбы:
— Совет. Любовь.
Третьего слова — «прикрою», — которым мы прощались перед каждым боем два года, он не сказал.
Макаров пробыл час — дольше, говорили знавшие его, чем на любом торжестве за десять лет. Тоста он не говорил; вместо тоста встал, дождался тишины, которая упала мгновенно, и сказал: «Совет да любовь». Город выпил за это так, что задрожали липы, — а он поймал мой взгляд поверх стола и добавил одними губами, без голоса: «По местам».
Телеграммы читал вслух Огарёв — стоя, по мере поступления, держа бланк на вытянутой руке. Они шли весь день.
От Небогатова с отряда. Из Читы, от матери Веры, — длинная, со «слава Богу» через каждую строку; Огарёв прочёл её всю и ни одного «слава Богу» не пропустил. К середине за столами смеяться перестали.