Шрифт:
— Вы читали то, что он показывал. Он тоже вёл журнал. Вы в нём есть.
Одинцов принимал карту молча и с описью; он год ходил этими фарватерами. На банке у Пудуна — той, зимней, первой — он задержал карандаш и посмотрел на пленного долгим взглядом; пленный выдержал его и наклонил голову на четверть.
— Почему? — спросил я его через переводчика.
Он ответил. Негромко, глядя на свои руки, и переводчик перевёл, подбирая слова:
— Он говорит: мины — как долги. Пусть по ним заплатит опись, а не дети.
Я смотрел на его руки — в трещинах и несмываемом сурике, том самом, из банки в описи.
— Спросите его, — сказал я переводчику, — тот человек в Чифу, зимой. Лодочник Ван. Его лодка.
Перевод был короткий, ответ — ещё короче. Переводчик помолчал, прежде чем передать:
— Он говорит: да. Он говорит: это был приказ, а приказы тогда ещё были. И он говорит, что помнит лодку. Он помнит все лодки.
Я записал в журнал охоты время взятия, число ящиков и три строки допроса. Моя работа кончилась этой ночью, у этой пристани, и кончилась чисто: без единого выстрела, живым — все, включая часового на тропе.
Его сдали в Артур под конвоем, с описью, картой и всеми тремя бумагами. Что с ним будет, не знал никто: война кончалась, а он проваливался между законами — не военнопленный, не пират, не уголовный. Комиссия, ещё не разъехавшаяся, приняла его с видимым интересом. Карту трёх неизвестных банок в тот же день передали тралящим катерам — работы им хватало до зимы.
Пятой встречи не случилось — случилась первая: полтора года мы знали друг друга по почеркам.
Мир подписали двадцать третьего августа, под вечер по портсмутскому времени, — у нас было утро двадцать четвёртого, и телеграмма пришла к подъёму флага. Сигнальщик, приняв её с поста, донёс до мостика бегом и вручил, задохнувшись, без слов.
Макаров собрал командиров на «Петропавловске» — не совет уже, а чтение. Флаг-капитан читал условия по пунктам, стоя, по телеграфному бланку, и никто не садился, хотя стульев хватало. Аренда Квантуна с Артуром и дорога — за Россией. Корея — вне чьих-либо сфер, под собственным правительством, с выводом всех иностранных войск. Сахалин — целиком русский: высаживаться на него было некому и не на чем. Контрибуции — нет. После каждого пункта он делал паузу, как делают на молебне, и в паузах слышно было только вентилятор. На «пленные — домой, обеим сторонам» бланк кончился; флаг-капитан сложил его вчетверо и разгладил сгиб ногтем.
Больше читать было нечего. Флаг-капитан посмотрел на Макарова, и Макаров встал.
— Господа. Война кончена. — Он обвёл нас взглядом, задержавшись, мне показалось, на каждом. — Год назад нам было нечем её кончать. Всё, что легло сегодня на бумагу, вы возили на палубах — углём, торпедами, вахтами и людьми, которых мы отдали. Помните цену. Не позволяйте никому — газетам, Петербургу, самим себе — рассказывать, что это было легко.
Он помолчал и добавил другим голосом, будничным:
— Приказ по флоту будет к полудню. До полудня — свободны.
Приказ по флоту, вышедший к полудню, был по-макаровски короток: благодарность экипажам; блокадные линии снять по ратификации; дивизиону — передать западный пролив крейсерам и следовать в Артур.
Никто не двинулся. Потом дьякон — не командир «Блестящего», а корабельный, настоящий — начал вполголоса «Тебе Бога хвалим», и его подхватили, вразнобой и не в лад.
Артур узнал к полудню. С рейда салют не слушали, а считали: над батареей вставал дым, а толчок доходил по воде с опозданием, и каждый выстрел приходил дважды — сперва глазом, потом в грудь. Двадцать один раз.
К спуску флага с госпитального катера поднялся на борт Гаврилов — худой, стриженный, с бумагой о выписке и осколком на шнурке поверх тельняшки. Доложился по форме: «Рулевой Гаврилов из лазарета прибыл». Боцман принял у него сундучок молча, а штурвал — торжественно, двумя руками, как передают икону.
— Живой, — сказал кто-то на шкафуте.
Гаврилов взялся и первым делом переложил руль с борта на борт. Влево пошло сразу: он выбирал спицы через верх, широко, всей рукой, и перо в мёртвой воде шло тяжело, но шло.
Вправо он взялся иначе. Не через верх — снизу, коротко, по одной спице, подбирая правое плечо к боку и доворачивая корпусом. Осколок на шнурке качнулся и лёг обратно на тельняшку. До упора он дошёл, но дошёл дольше.
Боцман смотрел на штурвал и не смотрел на руку.
Считал я своё: дивизион в Артуре, ходу до утра не будет, перекладывать руль некуда и незачем — значит, пусть перекладывает сейчас, пока некуда. Я ничего не сказал и не снял его с руля. Гаврилов поставил руль прямо, доложил и остался стоять у штурвала.