Шрифт:
Она села у пристани глубоко и ушла к рассвету высоко. Между тем и другим от пристани в деревушку снесли четыре ящика — длинных, знакомого размера. Я считал их с воды по одному и на четвёртом додумал то, чего в моих раскладах не было: эти четыре я только что, своей рукой, под расписку собственной догадки впустил в море, и, если мастер не придёт, у меня не останется ни описи, ни объяснения — останется счёт, который выставят рыбаки, паромы и наши же тралящие катера, когда война уже кончится.
Спать я не ложился. В четыре на мостик пришла смена, я отдал ей бинокль, спустился к себе и раскрыл журнал охоты на чистой странице. К подъёму флага страница была та же.
Брали на девятую ночь, при передаче.
В кунгасе лежали четыре ящика. Те самые. Я пересчитал их с воды, пока подходили.
Стрелять было нельзя. Ни нам, ни им. Одна пуля в раму — и нет ни шлюпок, ни пластунов, ни мастера. И деревни нет.
Две шлюпки вышли из-за мыса. Вёсла обернули парусиной с вечера. Уключины набили ветошью. Гребли вполлопасти. Всплеска не было — было шипение.
Пристань стояла на глубокой воде. За то её и выбрали: гружёный кунгас подходил к сваям и не садился на грунт. Под сваями было черно.
Пластуны сняли часового на тропе. Не убив: увязав. Окликнуть он не успел.
Кунгас отвалил. Осел на корму. Пошёл вдоль свай.
Мы подошли с двух бортов сразу.
Кто-то в кунгасе двинулся к рамам. Загребной оставил весло и поднял винтовку.
Я взял ствол рукой. Придавил вниз. Он посмотрел на меня. Опустил.
Борта сошлись. Дерево о дерево, глухо, в парусину. Кунгас качнуло. Ящики не сдвинулись — принайтованы.
Тот, кто шёл к рамам, дошёл. Стал на колено. Руки ушли под ящик, к найтовке.
Матрос с носовой банки прыгнул поперёк борта — всем весом, без команды. Взял его в обхват вместе с руками и повалил на ящики.
Возились молча. Оба знали, на чём лежат.
Растащили втроём. У матроса на скуле наливался след каблука. У того из носа шла кровь, и он вытирал её плечом: руки ему уже держали.
С камней зажглись два фонаря.
Бежать было некуда.
Он не побежал. Стоял в кунгасе между рамами — немолодой, сухой, в тех самых тяжёлых сапогах, — посмотрел на фонари, на борта, на воду и сел на банку, как садятся в конце длинного рабочего дня. Когда его поднимали к нам, он оступился на трапе, и Одинцов — Одинцов, у которого этот человек убил лодочников, минировал фарватеры и полтора года стоял костью в горле, — машинально поддержал его под локоть. И сам посмотрел на свою руку.
Имени он не назвал. Бумаги при нём были на троих разных людей, все три — настоящие на вид и поддельные по сути, и он не настаивал ни на одной. По-русски понимал, по-английски говорил свободно, с той же тщательностью, что и его коллега с «Микасы»; на вопросы о себе отвечал молчанием и ждал следующего вопроса.
Допрашивали его той же ночью и всё следующее утро — на «Сторожевом», в кают-компании, при мне, Одинцове и переводчике; конвойным он был не нужен.
Начал Одинцов, с груза.
— Спросите его: война кончается. Может, уже кончилась. Кому предназначались эти четыре ящика?
Переводчик перевёл. Пленный выслушал, глядя на переводчика, а ответил мне — без заминки:
— Он говорит: подряд был оплачен вперёд. Ещё в июле. Он отрабатывал оплаченное.
— Кем оплачен, — сказал Одинцов. Не спросил.
Переводчик передал. Пленный дослушал и не ответил.
Одинцов записал в тетрадь одно слово и подчеркнул его дважды.
Потом положил перед ним на стол лист — опись: «Расторопный», двое обожжённых, перелом ключицы; лодочники Чифу, по фамилиям, сколько их знали; Ван — отдельной строкой. Пленный прочёл весь лист, не пропуская. Потом попросил карту.
Карту принесли нашу, рабочую — в пятнах, с наколами циркуля. Он развернул её сам, обеими руками, повернул к себе Пудуном и попросил карандаш. Одинцов подал свой.
Ставил он не подряд и не по берегу — по порядку своей работы: крест, потом отступал глазом и ставил следующий. У Пудуна, у створов, у кромок. Между третьим и четвёртым остановился, подержал карандаш на весу и сдвинул четвёртый на полкабельтова мористее. Против каждого писал число мин, глубину и дату. Почерк был писарский, ровный.
Крестов вышло двенадцать.
Я знал девять.
Три лежали не у створов и не у кромок, а на чистой воде, где нам искать было незачем: там пока не ходил никто — там пошли бы после войны. Я раскрыл журнал охоты на числах, которые он написал против этих трёх. Против первого у меня стояло «без результата, туман». Против второго — «без результата». В третью ночь дозорная пара стояла у Пудуна. Я поставил её туда сам.
Вопрос у меня был один, и я задал его через переводчика: как.
Он выслушал и ответил коротко; переводчик передал, подбирая слова: