Роман шагнул к остаткам портика и положил ладонь на белую колонну. Ольга только теперь заметила, что перчатка на его руке была странно обрезана — все пальцы, кроме мизинца, оставались открытыми. Пальцы его, смуглые от загара, казались особенно тёмными на мраморе. На мизинце же чёрная кожаная перчатка сидела плотно, будто скрывая что-то.

— Считалось, что только лишь голос любимой жены мог успокоить ярость Посейдона. — Низкий голос мужчины вырвал её из раздумий. — Моряки молились ей перед дальним плаванием, прося о защите от штормов.

— Мне нравится думать о том, что именно это место помнит. — Роман обернулся к Ольге. — У этой земли очень много историй. Нужно только уметь слушать.

— Вы умеете?

— Пытаюсь. — Он коротко и невесело улыбнулся. — С переменным успехом. Идём. Костёр уже, наверное, прогорел.

Ольга, словно заворожённая, пошла за ним. Пустота, до этого обнюхивавшая статую, потрусила следом. Костёр действительно почти догорел, но Роман, присев на корточки, подбросил несколько веток, и пламя взвилось, разгоняя ночную прохладу.

— Садись, — он кивнул ей.

Ольга устроилась на обломке колонны, оказавшемся на удивление удобным. Роман сел прямо на землю, скрестив ноги. Пустота улеглась между ними, положив белую голову на лапы.

— Ты знаешь, — заговорил Роман, глядя в огонь, — я ведь приехал сюда не по своей воле. Но чем дольше я здесь, тем больше понимаю: этот остров — особенное место. Здесь каждый камень буквально пропитан историей.

— Откуда вы всё это знаете? — Ольга поджала губы. — Про Амфитриту и Посейдона.

— Читал, — Роман пожал плечами. — Князь Лазарев, у которого я служу, человек в высшей степени любознательный. У него большая библиотека. В ней много книг по истории этих мест.

Он помолчал, подбрасывая в костёр ветку.

— К тому же, — он кивнул на обломок мраморной плиты, лежавший неподалёку, — буквы видишь? Старогреческий. Можно разобрать при желании.

Ольга ничего не видела, но промолчала. Ей было стыдно. Она, Волынская, чья семья владела этим островом, знала о нём куда меньше заезжего управляющего. Да что там знала, до недавнего времени она даже не подозревала о существовании этого места. Короткая надпись на карте «Руины» ей ни о чём таком не говорила.

— Впрочем, — Роман снова заговорил, — история — это роскошь. Зачастую непозволительная. Твоя княгиня, наверное, не слишком жалеет, что всё это теперь останется в её прошлом?

Вопрос прозвучал неожиданно. Ольга вскинула голову.

— Что?

— Ну, смотри сам, — Роман вытянул ноги, глядя в огонь. — Столько проблем. Зачем ей держаться за остров, который не приносит ничего, кроме несчастий? Всё равно что смолоду поселиться на кладбище. Проще ведь собрать вещи и уехать. Начать с чистого листа.

— Это не так, — резко сказала Ольга.

Роман усмехнулся.

— А как?

— Она не может просто взять и уехать. Это её земля. Земля её предков. Они жили здесь веками. Они строили этот остров, они защищали его. И они похоронены здесь. В этой земле. А вы говорите — «уехать».

Роман поднял на неё глаза. В отблесках пламени его лицо казалось высеченным из мрамора.

— А ты, я посмотрю, близок с княгиней.

— А вы — циник, лезущий не в своё дело.

— Есть такое, — легко согласился он и снова отвернулся к огню.

Ольга закусила губу. Она понимала, что ведёт себя глупо. Надо было просто промолчать, отшутиться, перевести разговор. Хорошее, правильное решение. Где она и где правильность.

— Вы ничего не знаете о ней, — тихо произнесла она. — О Волынской.

— Так расскажи.

Его голос прозвучал мягко. А просьба была неожиданной.

Ольга подняла голову, встретилась с ним взглядом…

И рассказала.

Долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое. О родителях, которые погибли вроде от снежной горячки, а может, и нет. О Гаврииле, который уехал, потому что больше не мог видеть всё это. О кредиторах, о Мещерякове, о письме, которое сожгла.

Она говорила и сама не узнавала себя. Будто плотину прорвало. Роман слушал молча, не перебивая. Только один раз, когда она дошла до Мещерякова, в его глазах блеснул гнев, но, поймав Ольгин взгляд, мужчина быстро отвернулся.

— Вот так, — закончила она. — А вы говорите — уехать.

Роман долго молчал. Потом поднялся, прошёлся к краю площадки и остановился, глядя на море.

— Отрадно, — произнёс он наконец, не оборачиваясь, — что ты так близко к сердцу принимаешь беду твоей хозяйки.