Шрифт:
Почему-то в этот миг Алекс понимает, что больше никогда не увидит сестру.
Он слышит звук, оборачивается. Митио вернулся в комнату.
– Только что пробегала волна, – говорит Митио. – Большая. Я вышел, чтобы оглядеться. Порой сильные волны приносят с собой посетителей. И другие аномалии. Познакомился с нашим рогатым другом?
– Да, но я напугал его и остальных. Нечаянно.
– Далеко не уйдут. Они гораздо лучше понимают это место, чем мы.
– Теперь я подежурю, чтобы ты мог поспать. Похоже, я уже выспался.
– Ничего, я посижу с тобой. Уже скоро рассвет.
Алекс собирается возразить, но решает, что не стоит. После того сна о мальчике, потерявшемся в снежной пустыне, он ощущает потребность в компании. Для него это редкость – сейчас больше всего на свете ему хочется говорить с другим человеком. И хотя он уже знает ответ, он не может удержаться и спрашивает:
– Она ведь не вернется?
– Нет. Думаю, нет. Мне жаль.
Алекс садится в кресло. Митио ставит на огонь воду, а когда она закипает, наливает две кружки чая. Передает одну Алексу и садится в кресло напротив. Какое-то время они пьют чай молча.
– Я не был полностью честен с тобой, – выдает наконец Митио. – Я сказал тебе, когда мы встретились, что мы с Эмери были просто друзьями.
– А на самом деле?
– В последний раз, когда мы пришли сюда вместе, незадолго до того, как она пропала, мы остались на ночлег. Я пытался убедить ее, что продолжать приходить сюда – безумие. Она отвечала, что безумие снаружи, по ту сторону забора. «Это наша война, – сказала она. – Мы сражаемся ради зверей. И ради себя. Ради будущего». Я рассказал ей про свои исследования облаков, как сильно я продвинулся и что мои открытия могут быть столь же важны. Может, даже важнее. Она могла бы помогать мне в этом, убеждал ее я, но она настаивала, что в Заповеднике принесет больше пользы. Мы говорили до изнурения. Ни я, ни она не побеждали в споре, и, думаю, мы оба чувствовали, что видимся в последний раз. Думаю, я знал это – каким-то образом, – и это меня пугало. Я не хотел ее потерять. Мне нужно было дать ей понять, как много она для меня значит. И, может, ей тоже нужно было донести до меня это.
Он смотрит в кружку, и Алекс изумленно замечает, что в его глазах блестят слезы.
– Мы переспали той ночью, – продолжает Митио, затем поднимает взгляд на Алекса и издает горький смешок. – Мы оба не ожидали такого. Наутро я ушел домой один.
– Это был последний раз, когда ты ее видел?
Митио кивает. Алекс подыскивает слова.
– Дело в том, – наконец говорит он, – я знаю, что она не погибла. Не могу сказать, откуда знаю, но я уверен в этом. Полагаю, ты в это не веришь. В интуицию, когда нутром чуют, называй как хочешь.
Митио пожимает плечами.
– Интуиция может подсказать правду задолго до того, как появятся доказательства. Обычно это правда, которую не желаешь слышать. Но порой надежда – это больше, чем очередной способ вранья самим себе. Порой надежда основана на чем-то подлинном.
– Верно. Она жива, я это знаю. Просто она не здесь. Эти люди из Церкви верили, что во всем этом есть смысл. Не знаю, может, действительно здесь скрыт какой-то замысел.
– Что ты имеешь в виду?
– Может, что-то должно быть сделано. Или в этом возникнет потребность. В чем-то, на что способна только Эмери. Просто… где-то еще.
Митио задумывается. Печальная улыбка озаряет его лицо.
– Если это нужно, – говорит он, – она обязательно попытается это сделать.
– Ты ведь сказал, что хранишь записи?
– Да, архив. Обо всем, что здесь происходит.
– Расскажи мне о нем.
Митио говорит, Алекс слушает, и в его голове рождается мысль, сверкающая возможность. Он не был наблюдателем в той закусочной, он был свидетелем. И остается им. Вероятно, его задача – хранить записи. Помнить. Он закончит свой проект о рассогласованиях, свою историю о Ривер-Мидоузе, рассказанную в картах, но это будет уже не игра. Или он сделает из нее больше, чем игру. Он будет работать с Митио, он поговорит с другими сотрудниками в «Адити», занятыми своим ковчегом, спросит, не найдется ли у них местечка в запутанности миров Сикандара для Ривер-Мидоуза и для знаний, добытых здесь Эмери. Он построит собственный ковчег из слов, и однажды другие смогут добавить к нему свои версии и обрывки воспоминаний. Он пока еще не представляет, какую все это примет форму, но знает, что это будет повествование о случившемся с его семьей и этим городом, об их жизни здесь, о лихорадочных мечтах о бесконечном росте, о безднах, разверзающихся в ткани реальности, об исчезновениях. Скорее всего, ему не доведется увидеть историю, им начатую, во всей ее полноте. Он будет знать лишь какую-то ее часть, как мы созерцаем облако или жизнь, как сходится и разветвляется то, что не имеет подлинного начала и конца.
Дневник на любую погоду № 25
6 сентября, 13:30, край зоны заражения «Нортфайр»
Иду за сорокой вот уже целый час. Скорее всего, слеток – птенец гнездящейся пары, за которой я наблюдала прошлым летом. С птицей что-то не так, не могу понять, в чем дело. Она подпрыгивает и прихрамывает, подволакивает хвост, пригибается к земле. Не взлетала с тех пор, как я заметила ее. Не понимаю, то ли она попалась в одну из ловушек, то ли ее поранило другое животное.
Сорока знает, что я иду за ней. Когда она останавливается, я останавливаюсь тоже. Она выжидает несколько минут, равнодушно ковыряя землю, и продолжает скакать. Я уверена, что она бы улетела, если бы могла. Время от времени она издает глубокий, заикающийся звук, какой я прежде не слыхала. Либо зовет сородичей, либо предостерегает их, чтобы не приближались.
14:00. Птица притаилась, почти полностью скрылась в зарослях карликовой березы на краю зоны заражения «Нортфайр». Я не шевелилась почти двадцать минут и думала, что она, возможно, истощена или даже уже мертва. Подошла поближе, чтобы ее рассмотреть, и, видимо, вспугнула. Птица вдруг побежала, хлопая крыльями, будто готовясь взлететь. А потом пропала.