Шрифт:
Белую повязку он носил на голове.
— Только родственники, — шепнул мне Рюхо.
— Что?
— Только родственники повязывают голову траурной повязкой. Остальные носят на руке.
Я кивнул, показывая, что оценил наблюдательность и услужливость секретаря. Это он вовремя, да и я не оплошал, спрятав повязки до поры. Хороши бы мы были, демонстрируя траур так, будто набиваемся в родню!
— Рюсэн-сан, — сказал я, подходя к крыльцу и кланяясь. — Примите наши искренние соболезнования!
— Да, — невпопад откликнулся Рюсэн. — Конечно. И, помолчав, добавил:
— Благодарю.
Сойти с крыльца он и не подумал. Для разговора с ним мне приходилось задирать голову. Так говорят низшие с высшими.
— Мы скорбим вместе с вами, Рюсэн-сан. Я счёл необходимым лично…
— Да, — перебил меня Рюсэн. — Я тронут.
Он смотрел на меня — нет, он смотрел мимо меня, старательно избегая встречаться со мной взглядами. Лицо его утратило всё обаяние, всю привлекательность: непроницаемая маска, не имеющая ничего общего с привычным улыбчивым обликом. Губы плотно сжаты. На скулах играют желваки. Складка меж бровями.
И напряжение в позе.
Он словно ждал, что я сейчас кинусь напролом, желая силой прорваться в дом, и надо сделать всё возможное, чтобы остановить меня. Что происходит? Неужели его так потрясла смерть тётушки?!
— Благодарю, — повторил Рюсэн. — Вы оторвались от важнейших служебных дел, чтобы присоединиться к нам в день печали. Я ценю это. И не смею далее злоупотреблять вашей добротой.
Звать нас в дом он и не подумал. Напротив, он гнал нас прочь. Понять его слова иначе было невозможно. Поведение Рюсэна граничило с оскорблением. И он прекрасно знал, что здесь и сейчас, в день траура, при челяди и членах семьи, я не смогу ответить ему, как подобает.
Я помнил приятного собеседника. Помнил чиновника. Помнил делового человека. Но такого Рюсэна я не знал.
— Вы правы, — холодно ответил я, с трудом сдерживая ярость. — Нас ждёт служба. Ещё раз соболезную вам в вашей утрате.
И повернулся к крыльцу спиной, намереваясь уйти.
— Дело, — бросил он мне вслед.
— Что?
— Дело, открытое по заявлению моей покойной тёти. Убедительно прошу вас закрыть это дело.
— Почему?
— Заявительница скончалась. Её муж, подозреваемый в фуккацу, так и не найден. Скорее всего, он тоже скончался. В любом случае, на семейном кладбище есть его могила. Дело следует закрыть, это бессмысленная трата времени и сил.
Настал мой черёд молчать, а его — ждать ответа.
— В управе Карпа-и-Дракона, — после долгой паузы ответил я, — делам дают ход согласно действующим законам и распоряжению старшего дознавателя. Точно так же и закрывают дела. Никто не может говорить мне, что дело следует открыть или закрыть.
— Тем не менее… — перебил меня Рюсэн.
— Повторяю: никто. Дело, открытое по заявлению покойной госпожи Минчу, будет рассмотрено должным образом. Дознание завершится, когда я сочту, что это надо сделать.
— Но я… Моя тётушка упокоилась!..
— Мне от всей души жаль несчастную госпожу Минчу. Она не заслужила такой участи. Но к делу это отношения не имеет.
— Со своей стороны замечу… И тут вмешался Рюхо.
— Умерла моя бабушка, — во всеуслышанье объявил он. — Никто не имеет права помешать моему прощанию с ней! Небеса, будьте мне свидетелями!
И Рюхо взбежал на крыльцо.
Рюсэн загораживал ему дорогу, но Рюхо не сбавил шага, и его надменный дядюшка отошёл, нет, отскочил в сторону самым позорным образом. Мне показалось, что взбешённый Рюсэн велит челяди схватить наглеца, задать ему трёпку и выбросить за ворота, — челядь глазела на происходящее, раскрыв рты, а Широно нахмурился, собираясь вступиться за сослуживца! — но, к счастью, хозяин дома понял, что потеряет лицо, устроив семейный скандал в такой день.
Он всего лишь пожал плечами и остался недвижим.
— Мы обождём за воротами, — уведомил я его. — Да, ещё: Рюсэн-сан, у меня к вам просьба!
— Просьба? — не понял он.
— Снаружи ждёт мой слуга. Он болен, и я боюсь, что пешком он не дойдёт до управы. Не позволите ли вы мне взять для него мула из вашей конюшни? Уверяю, что верну мула в целости и сохранности. Как будет лучше, оставить его в городской конюшне, чтобы вы забрали при случае, или отправить сюда с посыльным?
И я не удержался от шпильки:
— Разумеется, я оплачу аренду животного. Перед тем как выйти со двора на улицу, я задержался у ворот, достал из рукава белую повязку и не торопясь, чтобы все видели и уяснили, что я делаю, повязал её на левую руку. Траур, значит траур, как бы ни вёл себя племянник усопшей — и чего бы он, не имея на это ни малейшего права, ни требовал от людей, пришедших с соболезнованиями. Глядя на меня, Широно поступил также.
Глава вторая
Есть ли в пьесе демоны?