Журнал открывал портрет его лучшего автора - девушки с тяжелой судьбой и челюстью. Поэма ее называлась решительно: «Стань раком».

–  Метемпсихоз?
– осторожно подумал я.
– Оригинально: в этой жизни - человек, в той - членистоногое.

Раками, однако, в стихах не пахло. Даже о пиве ничего не было, но на встречу с подписчиками я все же пришел.

–  Легко ли быть молодым?
– усыплял я бди тельность сакраментальным вопросом, жалея, что не задал его Подниексу еще тогда, когда ла тышский портвейн мешал нам обоим решить эту проблему.

Оглядев с кафедры собравшихся, я увидел то, чего ждал: молодежь с голодными глазами - в зале усердно жевали. (В Америке, где аппетит считают болезнью, все едят беспрерывно, как бактерии.) - Что рассказать вам, молодые друзья?
– i просил я, надеясь скрыть отвращение.
– Что-нибудь.

–  «Из испанской истории», - вспомнил я (!тепана Трофимовича, и стал объяснять про китайцев.

Трое ушли курить уже на Лао-цзы. Конфуций был немногим моложе, но его не дождались еще пятеро. Плюнув на подробности, я перескочил от дзен-буддизма к суши, опустив кама-сутру, ЧТоб не составлять конкуренцию поэтессе с че-i нитью. Запыхавшись от разбега, я поправил бес- рно лишний галстук и предложил задавать?опросы. Их не было.

–  Давайте, коллеги, - малодушно соврал я, - Оосуцим, поспорим.

11аконец, самый стеснительный не выдержал паузы:

–  Скажите, пожалуйста, почему у вас очки на Веревочке?

–  Чтоб не падали, - ответил я, но бесы меня I Uce не слушали.?)

огда в суровом 90-м году я попал к питерским друзьям, Ленинград выглядел не лучше, чем в блокаду. Свет в витринах не горел, но смотреть все равно было не на что. Быстро освоившись с сиротливыми окрестностями, мы пришли в гости, набив портфель базарным продуктом. И правильно сделали. Хозяйка прямо растерялась: - Мы не миллионеры, чтобы есть яйца! Несколько лет спустя, наученный опытом, я посетил тот же дом уже не с портфелем, а с мешком, но меня справедливо сочли неопасным идиотом, запуганным в Америке. На этот раз хозяйка, чтобы замять неловкость, пустилась в откровенность: - В Париж едем - надеть нечего. Навещая только русские столицы, я не знаю, как живет провинция. Говорят - ужасно.
– Дети к поездам выходят - хлеба просят, - уже который год рассказывает одна москвичка, циркулируя между Нью-Йорком и Лос-Анджеле сом. Меня, правда, смущает, что в Америку по езда не ходят, и железную дорогу она видела только в детстве.

Я не берусь судить о других, но с моими знакомыми такое бывает. Чем круче катится жизнь, тем она выглядит наряднее: раньше на даче растили укроп, теперь - чайные розы. А ведь знакомые у меня те же - интеллигентная рвань, разве что пьют реже, предпочитая французское.

Еще в школьном учебнике меня удивляла парадоксальная эволюция общественных формаций. Каждая перемена к относительно лучшему вела к абсолютному обнищанию трудовой массы. Помня причуды родной диалектики, я понимаю, что говорить об этом не принято, но все-таки скажу: жить стало лучше, и уж точно - веселей. Один Жванецкий чего стоит.

–  Не чуешь ты, инородец, боли народной, - печалится расчетливый Пахомов, даже в Квин-се знающий, почем фунт чужого лиха.
– Ну а ты за кого бы голосовал?
– За Ку-Клукс-Клан.

–  О вкусах не спорят, - выкручиваюсь я, норовя остаться при своем мнении.

–  

Когда революция идет так давно, уже все* равно, чем она кончится - лишь бы сохранил-; ся вымученный статус-кво. Жизнь прорастает I сквозь всякий режим, который не выдергивает I ее с корнем. Ей, в сущности, все равно и как» избирается власть, и как она называется -» хоть горшком, лишь бы в печь не сажала.*

Труднее всего с этим примириться интелли-» генции, но и она справится. Только не сразу. Л Перед выборами в Думу я все спрашивал: - Скажите, сколько там будет наших?

–  Треть, - твердо отвечали мне сведущие лю-* ди, - плюс-минус - два процента.

Итоги им были известны заранее по голосо- t ванию в Интернете. j

Президентом я уже не так интересовался.» Голоса считали среди московских абонентов* мобильных телефонов. Выходило - Ходор-* ковский. I

–  Раз мы страшно далеки от народа, пусть он; пеняет на себя, - с облегчением решил отстра-» ненный от дел умственный класс. J

Не сумев стать оппозицией, он вновь пре- • вратился в фронду, устроив себе площадку ус-» таревшего, как я, молодняка на страницах* уцелевшей либеральной прессы. Ей, как по-? следним самураям, выпала благородная зада-* ча: стеречь уже ничего не меняющую свободу» слова. И не потому, что она еще пригодится, а потому, что, в общем-то, только такая и была нужна.

Упразднив политику, жизнь развязала. Рестораны в Москве открываются сегодня с той же помпой, с какой раньше - журналы. Иногда их делают те же люди.

В Москве я любил жить в «Пекине». Недорого, а все-таки - Восток. К тому же это - последний в мире отель с письменным столом, председательским графином и передвижниками. I Гринимая за холостяка, администрация всегда выделяла мне номер с «Аленушкой».

Первый раз я попал туда за день до гайдаровских реформ, сделавших нынешнюю жизнь возможной. Вернувшись в «Пекин» к рассвету, что со мной бывает только в Москве, я полчаса колотил в двери с лживой табличкой «Мест нет». Мое меня ждало, но сперва надо было разбудить швейцара. Он появился лишь тогда, когда я уже решил скоротать остаток ночи в вытрезвителе. Как все бывшие пионеры, я, конечно, боялся швейцаров, но Запад излечил эту советскую фобию - в Америке их почти не осталось. Поэтом)', разгоряченный учиненным дебошем, я, не удовлетворившись достигнутым, принялся читать лекцию о наступающем послезавтра капитализме, который все расставит по своим местам - включая швейцаров. Внимание собеседника я поддерживал дешевыми рублями, которые он снисходительно прятал в карман мятой ливреи.