Все сложнее. Гламур превратил потребление • в зрелищный спорт. Мы не едим, а смотрим, как I едят другие - в жемчугах и смокингах, в лиму- • зинах и тропиках, на серебре и лайнерах. Мы «им даже не завидуем, потому что они ничего не* скрывают в отличие от прежних вождей, преда- • вавшихся своим унылым оргиям за колючим за- I бором. Когда из рухнувшей ГДР показали сек- • ретный притон тамошнего ЦК, западные сооте-* чественники никак не могли поверить, что рас- • пилившейся фантазии немецких коммунистов • хватило лишь на буфет с молдавским коньяком I и бассейн в бункере. •

Распущенный гламур оперирует с иным раз- I махом. Пропустив среднее звено достатка, он; шагает по облакам, засеянным звездами. Одни* из них (свои) ближе других, но все смотрят «низ, добродушно подмигивая. Гламур - своего рода телескоп, сводящий небо на землю. От этой оптики портится зрение. Кажется, что мечта располагается сбоку от действительности. Достаточно позвать, и она спрыгнет на колени - в виде грудастой негритянки из «Плэй-боя» или подноса с породистым виски из соседствующей с ней рекламы.

В сущности, и здесь нет ничего нового: родной жанр бесконфликтного соцреализма, где лучшее всегда побеждает хорошее. Та же незатейливость целей и простодушие средств, но полиграфия несравненно выше. В ней все - дело: хорошая печать застит глаза. Реализм якобы художественного образа создает иллюзию верного хода. Отечественная жизнь в своих высших - гламурных - проявлениях достигла всемирного уровня, догнав Америку и перегнав ее вместе с другими более цивилизованными странами. Гламур стал протезом эмоций. Он позволяет сопереживать чужой жизни, ничего не делая для того, чтобы она стала твоей.

Столь привычный статус преображенной вымыслом действительности создает столь же обманчивый контекст для всего остального. Логика гламура подчиняет себе информационное пространство, пользуясь тем, что другого, Г в чем нас убедили постмодернисты, и не оста-» лось.*

Приехав в Москву, я, как всегда, включил те-* левизор в отеле. Интеллигентный диктор про- «граммы «Культура» уговаривал меня вместе со I всем культурным человечеством отпраздновать j некруглый юбилей Гейнсборо. Каналы попроще • делились сплетнями о Пугачевой, Жиринов- I ском, Мадонне и королевском дворецком.

В мое время телевизор был честнее. Брежне-* ва показывали среди сноповязалок, Америку - J среди стихийных бедствий, Европу - на барри- • кадах, Африку - разрывающей цепи. Официаль- I ному миру была присуща тотальная стилевая од- j нородность. Поэтому на него и не обращали» внимания. J

Сейчас иначе. Разбавив все важное мыльной «оперой, гламур придает реальности зыбкий,» картонный, декоративный характер. На этом j смазанном фоне любая новость кажется такой» же приметой естественной нормы, что мода,* спорт и погода. Все, как у всех: бестселлеры и • шампунь, любовники и демократия.

вырос в слишком красивом городе: культуру в нем заменял пейзаж, к которому нечего было прибавить. Любая попытка вроде новостроек оборачивалась вычитанием. Подавленные окружающим, мы придумали себе оправдание: всеобщую теорию компиляции. Открытие состоялось в Колонии Лапиня. Так назывался район огородов, спрятавшийся в странной близи от центра. Поделенная на аккуратные клетки земля лучилась здоровьем и цвела флоксами. Одолев несерьезный штакетник, мы, осторожно огибая клумбы, проложили путь к съедобному и расположились надолго.

–  Все уже сделано, - говорил мой друг, - все уже сказано, все написано. И это прекрасно. Складывать новое из старого - единственное занятие для аристократов духа.

Ошеломленные открывшимся богатством и разморенные простительной теперь ленью, мы закусывали украденным огурцом, не замечая опасности. Между тем нас окружили сухопарые I латыши, вооруженные намотанными на руку; ремнями. •

Чтобы рассеять недоразумение, надо ска- I зать, что латыши пили не меньше нашего, но • всему предпочитали пиво - ведрами. Погуляв, i дрались по-черному - пивными кружками, куда* сыпались выбитые зубы. Это не мешало им лю-* бить цветы, без которых в Риге редко обходи- I лись даже на службе.

Нас спасла умеренность в хищении - и репу-» тация: от русских другого не ждали. Поэтому я* не удивился, узнав треть века спустя, что прези- • дент довоенной Латвии любил повторять: I - Cukas ir musu nakotne.*

–  «Свиньи - наше будущее», - скорбно пере-» вел я обидное, думая, что Ульманис имел в виду; русских. Но оказалось, что он и впрямь говорил • про свиней, поставлявших лучший в мире бе- i кон.*

–  Свиньи - теперь не те, - печально сказал 1 мне приятель. •

–  Русские - тоже, - жизнерадостно возразил** я, обобщая свежие впечатления. I