Лежа без сна на пуховой постели, отбросив с обнаженного тела одеяло, я замечаю, что становлюсь грузной. Я всегда любила вкусно поесть и выпить доброго вина и теперь осознаю, что потворство своим слабостям имеет последствия. Днем жесткий корсет и тугая шнуровка помогают скрыть раздавшуюся талию, толстый живот и тяжелые, отвислые груди. Но ночью, при свете свечи…

Подняв голову, я вижу, что Генри тоже не спит и что мои дородные груди производят на него обычное впечатление. Возможно, думаю я, тучное тело — это не так уж и плохо.

Но раздумывать некогда. Он набрасывается на меня.

На этот раз наша страсть приносит плоды. К Рождеству я узнаю, что у меня будет еще один ребенок. Мы оба молимся о рождении долгожданного сына. Ах да, и не забыть бы послать на Святки подарок Анне, цыганке, в благодарность за ее колдовство.

Я опять лежу в родах, помоги мне Господь. На этот раз боль такая, какой мне еще не доводилось испытывать, и повитуха явно обеспокоена. Она даже попросила миссис Зуш послать за капелланом — на всякий случай, что мне совсем не нравится. На самом деле, когда я не кричу от этих адских мук — мое благородное решение терпеть их молча давно нарушено, — я схожу с ума от страха.

Да мне уже не важно, дочь у меня будет или сын, живым ли родится ребенок или мертвым. Схватки идут беспрерывно, и такой силы, что я мечусь на постели, отталкивая своих помощниц, и требую, чтобы они уходили. Когда боль достигает высшей точки, я забываю, что это роды, и завываю изо всех своих оставшихся сил.

— Господи, Господи, помоги! — умоляю я снова и снова.

Милорда вызывают из конюшен, где он, очевидно, для того, чтобы заглушить свою тревогу обо мне, осматривал пару недавно купленных ястребов. Он входит в родильную комнату, куда ни один мужчина не имеет права входить, но сейчас не время для подобной щепетильности.

— Как себя чувствует миледи? — спрашивает он со страхом, этот большой мужчина, которому здесь явно не по себе.

Я вижу его напряженное от волнения лицо. Женщины часто умирают в родах, и Генри до смерти боится, что потеряет не только своего долгожданного сына и наследника, но также свою жену и соратницу и, скорее всего, — я знаю образ мыслей моего Генри — надежды на родство с королем.

— Не очень хорошо, милорд, — отвечает повитуха на своем гортанном северном наречии. — Ребенок продвигается слишком медленно. Головка прорезалась, но какое-то препятствие мешает выйти всему тельцу.

Генри издает стон:

— Неужели вы ничего не можете сделать, во имя Господа?

— Могу, милорд, но это опасная процедура, которая может стоить жизни как матери, так и ребенку.

— Помогите! Помогите! — ору я. У меня такое ощущение, что меня рвут на части.

— И другого способа нет? — хрипло осведомляется Генри.

— Можно положиться на природу, милорд, но миледи слабеет с каждой минутой, и времени уже не остается.

Я снова кричу. Да помогите же!

— Что же это за процедура? — спрашивает милорд.

Вместо ответа, повитуха извлекает из своей огромной сумы длинный металлический прут с большим крюком на конце. Мельком взглянув на него, я в ужасе закрываю глаза. Слышно, как от страха у моего мужа перехватывает дыхание.

— Крюк вводят в чрево, милорд, и с его помощью пытаются вытащить ребенка. — Помолчав, она добавляет: — Это последнее средство, сударь. Но оно может покалечить мать или дитя, или обоих.

С минуту милорд явно переживает внутреннюю борьбу, но как только я снова начинаю кричать, он кивает.

— Приступайте, — велит он.

Все кончено. Я лежу в забытьи на своей мокрой от пота и крови постели и знаю только, что все самое ужасное позади и можно уснуть. Я потеряла сознание от боли, когда они вытащили ребенка из моего тела, и ничего другого не помню. По крайней мере, я осталась жива.

В изнеможении лежу на спине с поднятыми коленями и раздвинутыми бедрами. У меня внутри все болит и ноет, но никакого сравнения с той пыткой, которую я недавно перенесла. В изножье кровати суетится повитуха с тряпками и тазом с водой, и я ощущаю благодатную прохладу, пока меня намыливают и переодевают в чистое. Потом меня, едва осознающую, что со мной происходит, укладывают ровно и переворачивают с боку на бок, чтобы сменить постельное белье, а затем накрывают пахнущими свежестью простынями и одеялами, зачесывают мне волосы назад, убирая с лица, и оставляют отдыхать.

Утром я просыпаюсь в полном сознании. Вчерашние ужасы кажутся страшным сном, но я знаю, что все было наяву, и я готова услышать, что мой младенец не перенес этой пытки. Однако, осторожно повернувшись на перинах, чтобы устроиться поудобнее, я с изумлением вижу возле кровати большую деревянную колыбель. Тихое посапывание свидетельствует о том, что внутри кто-то есть. В столь ранний час я совсем одна, и некого спросить, какого пола младенец.

Но я должна узнать. Собравшись с силами, медленно-медленно приподнимаюсь. Это причиняет мне боль, потому что внизу у меня все ноет, и с каждым движением все сильнее. Проклятье, наверное, разрывы очень сильные, а значит, для выздоровления потребуется гораздо больше времени, чем обычно. От усилий кружится голова. Но вскоре, скрипя зубами от боли, мне удается приподняться и заглянуть в колыбель.