– Тебе очень тяжело расстаться с этим местом?

Она ничего не ответила, только медленно моргнула. Это было и так ясно, а я полез с глупыми вопросами. Повисло молчание, одно из самых тягостных в моей жизни.

– Думаю, ты можешь приходить сюда иногда. Я не занял твою комнату, и пока там все остается таким, каким было при тебе. Ни о какой аренде и речи быть не может. Можешь начать хоть сегодня.

– Тогда по пятницам, в восемь?

– Да, Робин, по пятницам, в восемь. Буду рад тебя видеть.

– Спасибо, огромное спасибо, мистер Махоуни! Можно, я пойду?

Я кивнул. Робин сорвалась с места и в несколько широких шагов добралась до своей комнаты.

Она не стала рассыпаться в благодарностях, предлагать деньги или помощь по дому: как знала, что это поставит меня в неудобное положение. Не тем, что будет проводить время у меня в доме, а именно благодарностями и всяческими предложениями. Во-первых, я ничего особенного не сделал, во-вторых, если и сделал, то это помощь, а помощь – не товар.

Так началось наше странное взаимодействие, продолжающееся до сих пор. Робин приходит каждую пятницу. Иногда мы разговариваем, иногда она приносит кексы. В те дни, когда она задерживается до утра, я нахожу на столе завтрак. Увидев это впервые, проплакал добрый час. Я был один – от того, что слишком поздно вспомнил, как нужны близкие люди. И мне очень давно никто не готовил завтраки, вот уже лет пятьдесят.

***

Майк не уследил за своим длинным языком и проболтался, что знает ту девушку. Её звали Робин.

Это все, что мне дозволено знать. Подговорить девушку познакомиться со мной и исчезнуть, кормить недомолвками, подогревая интерес, – в стиле Майка.

То, что она ушла, ничего не значило – я не мог и предположить, на что Майк готов пойти ради воплощения очередной своей гениальной затеи, и тем более не мог предположить, в чем на самом деле она заключалась.

Майк – один из тех людей, которые, узнав, что вы считаете его другом, а если вы хоть где-то обмолвились об этом, он точно узнает, – получают безлимитный доступ в вашу жизнь. Менее агрессивная, но более въедливая версия "Кабельщика".

Я понимаю, хоть и с неким ужасом, что Майк именно такой. При этом он гораздо лучше большинства друзей, которые у меня были. И, тем не менее, он бывает настолько несносным, что ставит свою тонкую шеенку под удар.

– Очевидно же, что ты попросил Робин познакомиться со мной, все сходится.

Майк полез в бутылку, походя затолкав в нее и меня.

– Так тебе не нужна моя помощь? – холодно спросил он.

– Мне просто не нужна помощь…в такой форме, от кого бы то ни было, – завелся я.

Молчание. Раздутые ноздри, презрительный взгляд, театральная поза – в этом весь Майк.

– Ты уверен? – медленно и угрожающе процедил он.

– Да, я уверен. Но это не значит, что мне не нужен друг. Я хочу общаться со своим другом, мне не нужно подсовывать кого-то еще, – объяснял я, со стыдом понимая, что попросту оправдываюсь вместо того, чтобы поставить Майка на место.

Майка мои слова только распалили.

– Давай я кое-что тебе расскажу. Ты утверждаешь, что не способен общаться с людьми, ты не можешь общаться с людьми, не хочешь общаться с людьми и бла-бла, что ты там обычно говоришь. Будь твоя воля, ты безвылазно сидел бы дома, не вступая в переговоры иначе как по почте. Я считаю это лицемерием, поэтому пытаюсь тебя растрясти, но, видимо, ты готов сидеть дома жалеть себя, пока не превратишься в растение. Я хочу помочь, но ты ведешь себя как идиот. Я – помогаю, ты – идиот.

Майк говорил непривычно жестко, яростно жестикулируя и непрестанно тыкая в меня пальцем, и я почти во всем был с ним согласен, кроме главного.

– А ты не задавался вопросом, нужно ли мне это? Что, если моя жизнь меня полностью устраивает? Даже не так: что, если только такая жизнь меня устраивает?

– Устраивает? Тогда скажи мне, что ты счастлив, и я со спокойным сердцем отвалю, – прибавил громкости Майк.

– Еще как счастлив! – огрызнулся я.

– Ты трус, чувак, а трусы не бывают счастливы. Ты носишься со своими страхами, думаешь о них днем и ночью, каждый день, без выходных и перерывов на обед. Это не только эгоизм, но и порядочное свинство по отношению к самому себе. Хочешь быть одиноким, злобным и несчастным? Валяй! А я умываю руки.

– Да что с тобой сегодня? Чего ты взъелся?!

Майк хотел что-то ответить, но только зарычал с досадой, которой хватило бы и на сотню, и, не глядя на меня, ушел.

Майк был зол на меня, остервенело зол. Должно быть, он действительно подговорил Робин со мной познакомиться, и то, что она ушла, могло значить одно: я отвратительно себя вел. Либо она сама подошла ко мне, но сбежала, и это могло значить одно: я отвратительно…

Я сел и надавил ладонями на глаза. Майк прав, тысячу раз прав. Я трус. Я столько себе обещаю, но сдаюсь, оказываясь за порогом квартиры. Стараюсь быть незаметным, не смотрю ни на кого, чтобы со мной было как можно меньше поводов заговорить. Я жалок и слаб. Но разве я делаю что-то плохое? Нет. Нежелание выходить из зоны комфорта не является тем, что заслуживает порицания. Я могу жить так, как хочу, я имею на это право. Но так ли на самом деле выглядит моя зона комфорта, так ли я хочу жить? У меня не было ответа. Я хотел, чтобы все было иначе, часами мечтал об этом, и, чем дольше мечтал, тем сильнее страшился.