В сумерках пастухи собирали овец в загоны, поближе к дому, охотники возвращались в поселок, женщины, забредшие далеко в поисках кремней или сладких ягод, торопились обратно, хотя бы и с пустыми руками, ну а те, кого ночь настигала под открытым небом, не отходили от огня и не выпускали из рук оружие. Кроме недобрых людей и хищных зверей, в холмах и на пустоши водилось всякое - такое, что никакое оружие не помогло бы, если страннику не сопутствовали удача и покровительство Старейших. Не дождется рассвета тот, кто встретился с Неблагим двором, летящим по небу в безумной скачке, или со слуа - живым мертвецом. Да и Благой двор не всегда расположен к тем, кто бродит не в свой час не по своей земле.

Зимой, когда темнело рано, в хижинах собирались засиживать вечера с огнем - за работой пели, рассказывали, приговаривали нараспев, перебрасываясь словами, подхватывая замирающие фразы. Дети, сидя у материнских колен, слушали, раскрыв рот... Иной раз какая-нибудь древняя старуха, сморщенная, лукавая, принималась шепотом, обиняками говорить о тех, кто выходит ночью из холмов или проносится студеными ночами в небе над пустошью. Упаси боги заплутать ночью в холмах или встретить на дороге черного пса с огненной пастью - не сносить тебе головы! Тут мороз продирал по коже и детей и взрослых, а когда рассказчица, зловеще покачивая головой, пришепетывала: "И что с ним сталось, я вам и сказать не могу", взвизгивали не только малыши, но и рослые девицы на выданье. Женщины ахали и потом наперебой просили ехидную старуху не рассказывать больше таких страшных вещей. Недаром над дверями хижин висели железные подковы и ветки рябины, недаром мало кто решался начать в доме новое дело, не поставив миску с молоком для домовика, или отведать хлеба, только что вынутого из печи; ну а девушка, оставившая на ночь кудель на прялке, нередко получала от сердитой матери колотушек.

Все знали, что случилось с ленивой Морэг из Комханна, у которой хватило смекалки залучить к себе горных гномов и поручить им всю домашнюю работу, посулив в уплату груду вкусных горячих лепешек, зато недостало ума от них избавиться. Бедняжка Морэг целый день и целую ночь, не покладая рук, пекла для гномов лепешки, извела два мешка муки и уже падала с ног от усталости, а гномы всё покрикивали: "Есть хотим, есть хотим!". Повезло ей: на заре запел петух, и маленькие человечки исчезли. А если бы не петух, кто знает - может быть, и утащили бы глупую Морэг и до скончания века заставили бы стряпать где-нибудь глубоко под землей.

Ночью подходили к самым порогам домов странные существа с горящими глазами, и слышно было порой, как кто-то то ли чесал бока о каменную кладку, то ли искал вход, то ли - кто его знает - точил оружие. Подвывало и попискивало в холмах и на пустоши; а иногда путники даже днем слышали странную музыку и пение, разносимое ветром, то веселое, то заунывное, и ускоряли шаг. Редкие смельчаки задерживались, чтоб своими глазами поглядеть, кто же это поет и играет - и пропадали без вести, или же возвращались к людям спустя много лет, неузнаваемые, полубезумные, обеспамятевшие от долгих скитаний в недрах земли. Кое-кто, например Черный Дугальд из Мохлина, которого пятнадцать лет кряду считали погибшим - его в Скаре хорошо помнили старики - так вот, Черный Дугальд рассказывал, как принимала его в великолепной подземной зале королева духов, и какой чудесный мед он с нею пил, и какие танцы танцевал под звуки невидимых арф. Ему верили и не верили. Но где-то же, в конце концов, носило Дугальда целых пятнадцать лет? И вернулся он в отчий дом, как будто не став и годом старше, и так тосковал по своей королеве и волшебному меду, который пил в сумрачных чертогах, что зачах и помер с тоски, прожив среди людей совсем недолго...

Еще в Скаре слушали длинные-длинные истории - о королях, воинах, колдунах, чудесных зверях, волшебном оружии. Таких давних времен касались эти истории, что рассказывать их, не путаясь и не ошибаясь, могли только мудрые люди, да еще бродячие барды, которых в Скаре, как и в любом другом поселке, принимали с почетом и сажали по правую руку князя за пиршественным столом в большом доме. Залучить к себе на зиму барда, уговорить его остаться до весны считалось делом чести и счастливым предзнаменованием.

Уже совсем стемнело, когда к дозорным, стоявшим у ворот Скары, в горной расселине, явились припозднившиеся пастухи, давая знать о себе короткими возгласами, похожими на птичьи вскрики. Еще издали Энгус услышал злобное ворчанье пастушьих псов.

– Они кого-то ведут с собой, - сказал молодой Дункан.

– Знаю, - буркнул Энгус, не желая признаваться, что он давно уже не так зорок, как прежде. А после удара дубинкой, полученного в стычке с сыновьями хромого Маккормака, начал слабеть и слух. Энгус не только не разглядел в сумерках бредущей за пастухами фигуры, но и не сразу расслышал рычанье собак - глухое, настороженное, вопреки хозяйской воле и хозяйскому кулаку.

"Молодчина парень... держит ухо востро, не зевает. Хороший воин из него растет". Энгус подумал: еще два-три года, и Дункан окончательно заменит его у ворот Скары, будет расставлять дозоры и водить разведку, а сам он, Энгус, сын Алана, отправится греть больные кости у камелька и слушать, как врут о былых подвигах другие старики. В добрый час он усыновил когда-то бойкого рыжего мальчишку, после того как потерял в бою двух родных сыновей, а третий умер, не дожив до года. Однако самому Дункану было еще рано знать, что Энгус готовил его себе в преемники и мысленно примерялся уже, как бы поторжественней в должное время обставить эту церемонию. Поэтому старик ворчливо продолжал:

– Слышишь, так иди отпирай... ну?!

Старший пастушонок, лохматый, на ходу чинивший кожаную петлю пращи, кивком указал на едва различимую в потемках фигуру. Гостя пошатывало - то ли устал, то ли был нездоров, то ли успели порвать собаки.

– Вот... привел. Говорит, заплутал.

Чужак - темноволосый, остролицый, с черными, глубоко посаженными, недобрыми глазами - стоял сгорбившись, точно нахохлившись, и придерживал правой рукой левую. Набрякший от дождя бурый плащ был схвачен на плече серебряной пряжкой в виде птичьего крыла, на шее висела на шнурке алая бусина - то ли ягода, то ли капля крови. На любопытные взгляды, впрочем, незнакомец не обижался. Он их как будто не замечал.