Красноармейка вытерла концом шали глаза и сказала:

— Брюхо у них не природное, а надувное! Тоже мне, мужики! Ткнули бы их хорошенько кулаком под ребра, вот и лопнут, как пустой барабан.

Смешок прокатился среди людей:

— Нам только размахнуться, а то и ткнем.

— Размахнулись бы. В газетах ихних братом лишнего стращают. Иной раз такого идола нарисуют, что ночью грезится.

Евграф Пилясов смелее подступил к председателю:

— Ты гляди! А то так тряхнем, что костей не соберешь!

Впервые Алексей Окулов забеспокоился, еще не слышал он в Совете таких речей. Поднялся из-за стола, снял заячий свой малахай.

— Да что вы, соседи, взъелись? Какой я идол? Глядите, что на голове ношу…

— Не в тебе одном дело, прихлебатель! — крикнул Евграф. — В твоих кумовьях!

— Не шуми, — успокоил его Окулов. — Будет тебе завтра лошадь.

— Тут уж не о лошадях речь пошла, а о людях!

Гасилин вышел из Совета на морозный воздух, как из парной бани. Шел и радостно думал: «Поднимается народ. Расшевелить только, раззудить хорошенько». Побродив по селу, Семен направился за гумна, к мельнице.

Небольшая водяная мельница на реке Кубре привалилась к горе. Четвертую стену ей заменяет гладкий каменистый отвес горы. Мельница раньше принадлежала мрачному высокому мужику, Емельяну Сосипатрову. Теперь ее арендует сельсовет, а ведает делом поставленный на жалованье старый хозяин. Он ведет перед Советом кое-какую отчетность и по-прежнему чувствует себя владельцем мельницы: за помол берет сколько хочет, обвешивает, подмешивает муку. Сколько перемалывают жернова в сутки — никто не знает, мельник держит это в секрете.

Над мельницей плавают облака мучной пыли. Здесь целый базар съехавшихся из сел помольцев. В длинной романовской шубе, подпоясанной малиновым кушаком, высокий молчаливый Емельян стоит у лотка весов. Угрюмо и строго он принимает и засыпает хлеб.

— Замени ты камни гирями! — кричит очередной помолец. — Врут твои камни: на каждый воз, почитай, три пуда не выходит.

Емельян мрачно улыбается и молча опрокидывает лоток с зерном обратно в воз, запахивает пологом.

— Вези обратно, — говорит он ровным басовитым голосом.

— Куда я повезу, коли за тридцать верст лошадь пригнал!

— Не держи черед! — напирают сзади.

Помявшись, мужик снова сыплет зерно на весы.

— Ты не спорь, — советуют ему другие, — а то хуже будет. Намедни он одному спорщику вместо муки мешок отрубей подсунул, тот недоглядел… Так и увез…

Мельник молчаливо делает свое дело, словно разговоры идут не о нем.

Пастух подзуживает помольцев: «Чего терпите? С вашим же зерном, на своей мельнице — словно из милости просите».

Сначала люди и здесь отговариваются:

— Пусть лопает, может, подавится. А то заартачится — и у хлеба без муки насидишься.

— Другого поставим, честного.

Это замечание выводит Емельяна из равновесия. Как бы впервые заметив Семена, он угрожающе говорит:

— Ты чего тут народ мутишь?

Сорвав с головы картуз, пастух яростно ерошит короткой стрижки волосы, гремит:

— Ты думаешь — на тебя дубинку нельзя найти? Брось камни, давай гири!

— А тебе что, больше всех надо? Или больно много зерна засыпал?

— Может, и ничего не засыпал, а безобразия не потерплю!

— Не засыпал, так уходи…

— Не уйду! — кричит пастух.

— Уйдешь, — злобно говорит мельник. Он направляется под навес и начинает отвязывать цепь, на которой, захлебываясь лаем, бесится, прыгает огромный пес. — Последний раз говорю — уйди, а то спущу сейчас…

С одного из возов вдруг спрыгнул высоченный, костлявый мужчина. Медленно волоча ноги, чтобы не свалились широкие обрезни, он идет к мельнику. Это Самсон Дерябин. Под мышкой у него зажато кнутовище. Приблизившись к Емельяну, дядя Хрящ перехватил кнутовище в правую руку, размотал плетенный в три ремня кнут.

— А ну, золотой, не тронь своего кобеля, ему положено на цепи сидеть. Ты и без него сумеешь отбрехаться.

— Не распоряжайся, — гудит мельник. — Ты не свой хлеб на помол привез, а чужой.

— Хлеб — чужой, только слова говорю свои… Слышь, брось цепь! — Хрящ грозно хлестнул кнутом по снегу, оставив глубокий рубец. — А то как начну стегать сплеча и наотмашь, шерсть с тебя клочьями полетит.

С Дерябиным, если разойдется, шутки плохи. Емельян, что-то ворча, вернулся к весам.

— И гири сейчас же давай! — приказал Хрящ. — Ишь, до чего изнахальничались.