Яшка цедит водку, вцепившись в край стакана белыми ровными зубами. По обыкновению, он скоро хмелеет, и его черномазое лицо начинает маслено блестеть.

В пьяном виде у Петра Иваныча разговор только про женщин. Он глядит на убегающую из комнаты Грушу-подростка, на ее длинные голые ноги, выглядывающие из-под короткого платьишка, и жмурится. В пьяные свои рассказы вплетает отрывки были, выдумки застарелого холостяка — плод расстроенного водкой воображения:

— …Женщин я не считаю, тем более коль скоро разве пять лет тому назад — до ста тринадцати досчитал и счет потерял. Интересу не стало считать. А вот девчонки — самый вальяж. От вдовиц слез испуганного чувства не получишь. Коровы пестрые. Придет в Совет: «Петр Иваныч, заявленьице насчет льготных дровишек напишите…» — «А-а, коль скоро вам заявление, разве баню истопите, да меня, холостяка, тем более, пригласите?» Конечно, поломается сперва, потом моментально дает один и тот же логический ответ. Э, меня не обманешь, сперва истопи, а там и заявление… Со всякими просьбами я вдовицам теперь в один день велю приходить — в пятницу. Святой день, предбанный. У меня закон: ни одной буквы даром, категорически и безусловно.

Петр Иваныч припадает к Яшкину лицу, брызжет слюной:

— Помню, на царском фронте. Бежим, пятки втыкаются. Коль скоро устали — привал. Село польское… Ах, польки! — захлебывается Петр Иваныч. — Коль скоро разве — тем более польки! — это котел смолы кипящей…

— Хи-хи-хи! — заливается кто-то сзади них дряблым смешком. — Это-с уголовное деяньице, предусмотренное определенной статьей уголовного кодекса, наказуемое от…

Яшка и писарь поворачивают головы. Позади них, с брезентовым портфелем под мышкой, согнувшись, стоит бывший секретарь нарсуда 4-го участка Игнатий Тараканов. За нехорошие дела его выгнали со службы и чуть было не посадили в тюрьму. Игнатий назубок знает законы и занимается негласным адвокатством по всяким скандальным делам. Он — карлик ростом, ножки ухватом, широкоплеч и ряб. На лице его — реденькая жесткая щетинка. Маленькие черные глазки Тараканов прячет за большими очками. Он — страстный кроликовод, от него всегда пахнет не то козлом, не то сопревшим навозом. В движениях бывший секретарь по-кошачьи мягок и неслышен.

— Насчет вдовиц — уголовно наказуемое деяние, именуемое принуждением к сожительству с использованием служебного положения, — хихикает Игнатий. Он кладет на стол толстый портфель, покряхтывая, снимает и протирает очки. — Только сейчас с заседания судебного, из Стожаров, — братьев Промзиных делили… Ну и дураки! — всплескивает он руками. — До суда дрались, ко мне бегали, каждый на свою сторону тянул. Денег сколько мне перетаскали… А на суде помирились и сказали, что хотят вместе жить… Ну что ж, нам же хорошо. После нового урожая опять дележ затеют, опять ко мне будут бегать. С морозца я бы рюмашечку не отказался-с…

Писарь стучит, требует еще бутылку и продолжает прерванный рассказ. Игнатий слушает молча, с улыбочкой кивает головой. Пьет он настолько незаметно, что невозможно уследить.

— Ты дыханием, что ли, водку в себя всасываешь? — хрипит писарь.

— А я из рукавчика, — улыбается Тараканов. — С давности себя приучил. Бывало, на судебном заседании страсть выпить хочется, а у меня рюмашечка в рукаве заранее подготовлена. Занесешь руку, будто пот с лица утереть, а сам — урк! Судья только носом крутит, не поймет, откуда винный дух идет. На все-с практика нужна.

— Категорично, — соглашается писарь. — Вот я в Польше…

Яшка давно порывался что-то сказать. Улучив минуту, когда писарь замолчал, он вдруг упал грудью на стол и залился тоненьким смешком, от которого у него свело челюсти.

— Ты чего? — заворочал писарь глазами. — Не веришь?

— Куда там, верю!.. Вы послушайте, у меня был случай с Анкой, — еле выговорил Яшка и беспомощно замахал руками, давясь пьяным смехом.

— С кем? — сразу взревел писарь.

— С Анкой Климовой…

— Неужто подъехал?!

— На рысях! — похвастался Яшка.

— Врешь! — стукнул писарь кулаком по столу так, что рюмки запрыгали.

Яшка подробно рассказал им всю историю на песках, приврав чего и не было.

— Тю-тю! — свистит писарь. — А ведь с виду — не тронь меня, я дорогая.

— Горда, — соглашается Яшка. — Да разве против меня устоит? Теперь она и другого примет, но, конечно, по моему только слову, без меня к ней никто носу не показывай, какой бы ни был.

— Неужто примет?!

— Отсохни рука — примет! — не помня себя от хвастливой гордости, кричит Яшка.

Писарь погружается в пьяное молчаливое раздумье. Потом встает, надевает пиджак и решительно говорит:

— Идемте!

— Куда? — испуганно вскакивает Тараканов.

— К ней идемте, к Анке.

Яшка продолжает смеяться бессмысленным смехом.

Игнатий выпил меньше всех, предостерегает:

— Ой, не нарваться бы… Это — дельце уголовное.

— Идем! — ревет писарь страшным голосом. — Теперь меня на вожжах не удержишь…

Они вышли обнявшись, мурлыча песни, натыкаясь на свеженаметенные сугробы. На морозе Тараканов совсем отрезвел, отпросился по нужде, завернул за угол и скрылся.

Когда Петр Иванович начал греметь щеколдой, Яшку охватила мелкая зябкая дрожь. Он прислонился в тень к стене. В пьяном его мозгу выросло сознание подлого, грязного дела.

— Кто? — резко крикнула Анка за дверью.

— Отопри, — изменил писарь голос.

В сенях затихло. Потом Анка неуверенно сказала:

— Семен, тебе бы лучше не стучаться. Сейчас не время про дела говорить.