Семен последовал за ним. Тулупов шел быстро и бормотал, — казалось, ему все равно, слушает кто или нет, только бы говорить:

— Они не знают, кого растравили… не знают!.. Перво-наперво паи свои из кооперации возьму. Уйду, не хочу! Ревизию этому гололобому потребую. За меня весь мир горой подымется!..

— Зачем тебе мир? — вставил Семен.

— Как это зачем? — сердито отозвался Тулупов. — Мир — над всем голова.

— Ты же сам себе голова. По-твоему, каждый должен только за себя грызться, как зверь в лесу. Помнишь, что в Совете говорил? Или забыл?

Тулупов приостановился. Глядя себе под ноги, сказал:

— Ты вот что, пастух! Ты еще молод, в мирских делах мало понимаешь. Не тревожь меня. Иди себе домой.

— Ладно, — согласился Гасилин, — пойду. Может, еще встретимся.

Настал вечер с морозным треском бревенчатых изб, с собачьим лаем, холодной яркой луной. Кое-где зажигаются огни. Пастух завернул еще в избу-читальню. Там холодно. Под ногами на полу скрипит наметенный снег. Ветер повизгивает в разбитые окна и в темноте тяжело хлопает рваным занавесом на сцене. Провожаемый лаем потревоженных собак, Семен устало плетется домой, думая о том, что надо сказать Ванюшке, пусть приведет в порядок читальню.

Домой Авдей Пахомович Тулупов вернулся все еще хмурым, раздраженным. Изменив давней привычке, он забыл с приходу погладить тугое плечо понятливой на ласку Елены Степановны и даже пиджак свой не повесил на один из деревянных шпеньков, вколоченных в стену, а вместе с шапкой и кушаком бросил на лавку. Хозяйка молча глянула на мужа, прибрала одежду и только после этого прошла вслед за ним в горницу. Из себя Елена под стать Тулупову: лицо моложавое, но степенное, повадка спокойная. В нарядах у нее достаток, по выбору надевай цветастые юбки и кофточки, и все складно сидит на Елене, высокой ростом, плавной в движениях.

— Ужинать хочешь или чаю? — спросила она, когда Авдей занял свое место на скамейке в переднем углу.

Тулупов тряхнул черноволосой головой, отгоняя неприятные мысли.

— Лучше — чаю.

— С леденцом или сахаром?

— Все равно.

Расставляя посуду, жена как бы ненароком успела притронуться ладонью к влажному высокому лбу Авдея, к его вьющейся бородке и улыбнулась:

— На дворе мороз, а ты жаркий.

— Шел шибко.

— А чего расстроился? Или неполадки в чем случились?

Он строго посмотрел на нее:

— Что еще за выдумки?

Если Авдея в каком-либо деле постигала неудача, он никогда не признавался в этом жене и тем более не жаловался. Обычно говорил: «Хорошо получилось, по-моему». Проходило время, и дело благодаря настойчивости Тулупова действительно складывалось в его пользу. Елена Степановна так привыкла к этому, что ни в чем не боялась за мужа.

И сейчас ее не смутил ни осуждающий взгляд Авдея, ни холод в его словах. Она улыбнулась еще приветливей, села рядом на лавку, прислонилась к плечу его, одной рукой оперлась о край стола, а другой, свободной, сама налила ему в блюдце чаю.

— А все же пасмурный.

— Народ кругом шумит, — уже мягче ответил Авдей. — Ну поневоле и растревожился вместе с другими.

— Народу есть о чем шуметь, — подумав, заметила Елена Степановна. — Не всем так живется, как нам с тобой.

Оба замолчали. Хозяйка тоже принялась за чай — тихонько дула на блюдце, похрустывала белыми крепкими зубами розовый леденец. В избе было тихо. Дети уже спали. Ребят у Тулуповых — четверо погодков, но все еще малые; старшенький только в школу пошел.

На пятом стакане Авдей окончательно оттаял, лютость в сердце унялась, хотя обида залегла накрепко: «Ладно, придет время — я с ними посчитаюсь». Но это было уже ясное и твердое чувство вражды, а не прежняя слепая ярость. Он расстегнул верхние пуговицы на вороте рубашки, шумно выдохнул горячий воздух и слегка подтолкнул локтем Елену Степановну. Она будто не заметила этого. Потом Тулупов снял с гвоздя на оконном косяке промасленные счеты, достал с божницы половинку карандаша, истертый лист бумаги, заполненный какими-то цифрами, и сказал жене:

— Что же, давай дальше…

— Давай! — живо блеснув глазами, согласилась она, словно речь шла о какой-то не трудной, но прибыльной работе.

Авдей посмотрел в свои записи, осторожно передвинул по проволоке четыре костяшки:

— Значит, потребуется нам сорок бревен в полный мах, по семи погонных саженей каждое…

Это было их любимое занятие по вечерам. Тулупов давно уже надумал строиться. В жилье у него хоть и чисто, но тесно; изба досталась еще от деда, пришла в дряхлость, и ей уже не вековать. А тут четверо сынов растет. Рано или поздно оженятся, приведут невесток, каждому подавай свой угол. Да и сам Авдей еще не собирался стариться. Почему бы им с Еленой Степановной не отгородиться от ребят переборкой, задвинуть туда кровать, повесить на дверь китайчатую занавеску… Если заводить дело, так уж этой весной. Год выпал удачный, хлеба Авдей намолотил богато. В начале зимы он, на сильной своей лошади, хорошо заработал извозом. И Тулупов решил размахнуться — подбить новый дом фундаментом из дикого камня.