— Да ты скажи, чего хочешь?! — нетерпеливо перебил Гасилин.

— А я разве не сказал? — удивился Авдей. — Непонятно? Могу добавить… Перво-наперво кооперацию надо строже разворошить. Обревизовать, куда наши паи идут. Потом — взимопомощь всю до фунта взыскать. Вот об чем речь!

— И все? — насмешливо спросил Семен. — Маловато!

— Сколько нашлось, столько и выложил, — с достоинством ответил Тулупов и повернулся к двери, кивнув Корнилу: — Пойдем. Тут всего не перескажешь.

Лущилин послушно поплелся вслед за ним.

Когда они вышли, дядя Хрящ укоризненно заметил Гасилину:

— Ты с Авдеем полегче. Он мужик гордый. — Помолчал и объяснил: — Гордый, а полезный.

— Да я не пойму, что у него в душе делается! — рассердился Семен. — И туда и сюда, а дальше кооперации — ни шагу.

— Эх, Семен! — вздохнул Дерябин. — Если бы все мы сразу такими боевыми родились, то еще в зыбке знали бы, на кого кулаками сучить. Тогда бы нашлись богатыри и Филиппа еще до нас с тобой сковырнуть. А то ведь в пеленках, по глупости, и на отца родного замахнешься. Вот оно, Сема, как бывает.

С собрания пастух возвращался вместе с Анкой. Он широко, торопливо шагал по дороге, не попадая ногой куда надо, задевал Анку плечом.

— А все-таки хорошо поговорили! Хрящ-то, Хрящ-то разошелся! Накипело у него! Да у кого не накипело? Ах, — горько сожалеет он, — все лето я в поле с табуном ходил, а тут вон что творилось. Овец сберег, а бедный народ прямо волку в пасть попал. Ничего, подавится: наш брат — мосластый, поперек горла костью встанет… — Он горячо схватил Анку за руку: — Побьем, что ли?!

На лице ее при лунном ярком свете играет загадочная улыбка. Анка отвечает Семену тихим пожатием. Но сейчас же резко вырывает руку.

— Ты чего? — спохватился пастух. — Я ведь по-дружески.

— По-дружески, — глухо повторяет Анка.

Помолчав, она добавляет уже дружелюбно:

— Устала я очень. Иди, одна дойду.

Когда Анка приблизилась к дому, от крыльца бросилась в темный переулок фигура. Анка глядит на стену. При луне видно, как по стене текут жирные дегтярные полосы, на белый снег тяжело падают черные капли. Анка сердито дернулась и прошептала все те же, прежние слова:

— Ни черта! Дольше гнить не будет.

Тем же вечером, по зову Тараканова, к Филиппу сошлись нужные люди.

Русый, смешливый председатель сельсовета Окулов устроился на лавке, поближе к переднему углу. Алексей только за свою должность пользуется внешним уважением у богатеев; раньше они его и знать не хотели, пока не сообразили, что человека этого можно в своих интересах использовать. Живет председатель очень бедно. Дыры в повети, дыры у самого в карманах, прорехи на рубахах белоголовых ребятишек. Жена у него вечно ходит беременная. В избе — грязь, теснота, поросята, солома. Между тем Алексей от природы веселый, беззаботный человек. Он не любит бывать дома, где грязь, нужда и нередко голодные ребятишки. Большую часть времени он — дело не в дело — проводит в сельсовете или же в гостях, где пьет и тешит свою горькую жизнь песнями. Голос у него мягкий, приятный. Во всей Усладе никто лучше Окулова не споет тенором «Долю бедняка». Мужики любят слушать его пение и охотно зовут на каждую случившуюся выпивку.

Сложив на коленях руки, прямо, как деревянный, сидит зажиточный старик Никиша Каплин, когда-то бессменный сельский староста в Усладе, и строго, осуждающе смотрит на всех. Каплин привел с собою трех сыновей-погодков — Гурия, Самона и Авиву, именины которых празднуются в один день, — неумных, узколобых, неповоротливых, словно медведи, прозванных в Усладе «тремя святителями». Сам дед Каплин — вздорный крикун. На сходках он, выпучив глаза, гнусаво орет невпопад. По его знаку сыновья дружно разевают здоровенные глотки и покрывают голоса всего схода.

Рыжий, точно пламя, председатель кооператива Али Гафаров прячет глаза под лохматыми, насупленными бровями. Порою он вскидывает брови, мечет быстрый взгляд. И тогда видно, что в глазах его горит такая неутомимая алчность, что всякому делается не по себе. Он порывисто впивается глазами то в ярко начищенную божницу, то в цветной полог над кроватью, — и кажется, вот-вот вскочит с места, сдерет все, похватает, запихнет под полы бешмета и побежит, согнувшись, озираясь по сторонам. Но как бы опомнившись, Гафаров вздрагивает, гасит и уводит глаза под брови. Даже близкие знакомые остерегаются покидать его одного в избе: стащит что-нибудь.

Около жарко натопленной печи, распахнув длинную романовскую шубу с цветной строчкой на подоле и рукавах, исходит паром и потом мрачный — ростом, если встанет, под потолок — мельник Сосипатров Емельян.

На пороге, согнувшись в три погибели, икает и покачивается пьяный писарь Петр Иванович. Он вряд ли соображает, где находится и что происходит.

А в самом переднем углу, в новой рубашке — тучный и красный Филипп. По правую его руку, то и дело снимая и надевая очки, улыбаясь тому и другому, восседает Игнатий Тараканов, часто вытирающий платком испарину со лба.