— Ну, один Филипп много не натянет. Его голоса лишить надо…

Федосеич поднимается на цыпочки и с присвистом шепчет на ухо пастуху:

— Ему свой голос не надо, у него купленных голосьев хватит, он их гуртом по дешевке и на водку, и на хлеб, и на деньги покупает. Мигнет глазом — поднимут, мигнет другой раз — руки в карманы засунут.

Он отходит в сторонку и торжествующе смотрит на Гасилина:

— Это только присказка, а сказка впереди. Пьют, тащат, продают.

Что тут скажешь старику? Должно быть, правильно жалуется. Да ведь от слов до дела порой семь верст шагать. И пастух предлагает:

— Ревизию надо перед выборами навести!

— Ревизию… Тю-тю!.. Была уж ревизия. Кто в ревизии? Председателев племяш, судейский секретарь да Ванька Жмыхов. Про двоих и говорить нечего, а у Жмыхова два да два не четыре, а липовый лапоть. Расписаться не может — какой он ревизор!

Анка тоже встает с подоконника, подходит к ним:

— Мне на вас глядеть тошно!

— А что? — метнул глазами пастух.

— Да так. В дружбе один другого заверяет. До конца!.. Под замок сажать… А сами шепчутся. Тут надо не шептаться, а в трубу трубить, да не двоим, а народом. Понял?

Пастух ерошит короткой стрижки волосы:

— Неужели не понимаю? Верно! Ясно! Но как, говорю, людей собрать?

Анка кивает головою на сторожа:

— А вот он сейчас обойдет и покличет кого надо. Всего лучше нам бы с тобой пойти, да не так послушают, а к нему привыкли.

Пастух задумывается.

— И я так хотел. Опять же неудобно как будто, — без ведома председателя…

Анка сводит брови:

— Семен, ты в Красной Армии рядовым был?

— Был… рядовым…

— А воевал с белыми?

— Не успел, молод еще был.

— Если бы тебе командир на фронте приказал измену сделать, ты сделал бы?

Семен хватается за очкур галифе, сшитый по-военному, высоко, что-то ищет.

— Пристрелил бы шкуру! Так нас в армии учили.

— Понял теперь?

Пастух бросается к Федосеичу:

— Послужи для бедняцкого дела?!

— Отчего ж, — соглашается сторож. — Нас этому… тю-тю!.. власть учит — служи бедным людям. Только мы этим пользоваться не умеем.

Он аккуратно, даже с какой-то особенной любовью, наматывает онучи, подпоясывается мочальной веревкой и выходит, сказав напоследок:

— Что многих приведу, не ручаюсь. А кого надо, кликну.

Когда Федосеич ушел, Гасилин отвернулся к окну. Он смотрит на лапчатые морозные узоры. Ему жарко. Он прислонился лбом к стеклу. Анка с любопытством разглядывает его, словно видит в первый раз. Большая голова Семена плотно посажена на крепкую мускулистую шею. А шея, как молодое дерево корнями в землю, уходит в плечи. Высокий он, подтянутый и, должно быть, сильный. Анка чуть приоткрывает рот, начинает чаще дышать — вот до чего интересный человек.

Резко повернувшись, пастух поймал на себе ее взгляд, зарделся, словно девушка.

— Вы чего уставились? Какие на мне узоры видите? — глухо спрашивает он, называя ее опять на «вы».

— Ты большой, Семен, — говорит Анка, — а смешной. Ох, какой смешной. Да не красней, Семен… — И она начинает хохотать, захлебываясь и прикладывая руки к высокой груди.

— Фу-фу! — фырчит пастух, еще больше краснея. — Ты про что? — Он в замешательстве шевелит руками. — Про что я хотел сказать? Совсем позабыл. Зачем травишь?! — вдруг горько спрашивает он. — Ведь все говорено, нового ты ничего не скажешь! Черт! — яростно кричит Семен. — Может же так человеку загвоздить в башку!

— Не в башку, а в грудь, — тихо поправляет Анка. — Я это по себе знаю.

— Ну, в грудь! Пусть будет в грудь! — продолжает выкрикивать пастух. — А из груди в башку лезет, и делаешься, как верченая овца.

Он опять начинает носиться по комнате.

— Семен, — зовет Анка, — не надо. Я больше не буду. Я нехорошо сделала, на меня глупость находит. Понял? Ну, молчи…

Дальнейшему разговору вдвоем помешали комсомольцы. Они заходили один за другим, чинно рассаживались. Позже всех, запыхавшись, с провинившимся видом прибежал Ванюшка Чеботарев.

— Двух зайчишек подстрелил, — пробормотал он, оправдываясь. — У богатых мясо, а нам хоть зайчатиной разговеться.

Но, видя, что Гасилин не собирается учинить ему разнос за опоздание, Ванюшка обрел обычную свою уверенность и нетерпеливость.

— Чего же не начинаем? Все полностью явились.

Семен напомнил ему, что сегодня ведь не собрание ячейки, а совместное с беднотой предвыборное совещание.

— Да, да, — вспомнил Чеботарев, — перепутал немного. Что же, будет народ?

— Не худо бы об этом и секретаря комсомольской ячейки спросить, — хмуро ответил пастух. — Только он, должно быть, опять перепутал: вместо бедноты зайчишек оповещал.