Пастух мнется, не сразу находит нужные слова, покашливает:

— Вот тут волком, как бы сказать… Семена Гасилина рекомендует. Я, друзья, в начальники не рвусь. Мое дело пастушье. Но раз партия требует — готов служить. Я — солдат. Вот еще…

Тут Семен совсем сбивается. Не глядя на стол, шарит рукой, ищет графин с водой. Ванюшка наливает ему стакан, подает. Пастух пьет крупными, шумными глотками.

— …Нюрку еще выдвигают… Плохо с ней случилось. Но это — не главное. Это пройдет, забудется. Нюрка заслуживает…

Он обретает прежнюю крепость в голосе и почти при каждом слове постукивает костяшками согнутых пальцев по столу.

— Вы тут без меня на одном из собраний по своей линии уже запротоколировали о Нюрке. Но одно дело на бумаге записать, другое — выполнить. Перво-наперво, чтобы родители на перевыборное собрание дружно пришли. Каждый на своей улице соседей обойди. Зови, агитируй, языки им точи. Второе, чтобы за наших людей руки поднимали. Вот какая будет установка партии.

Кто-то выразил сомнение:

— Не послушают нас, пожалуй. У Филиппа агитация сильнее.

— А я разве сказал, что слабая у него агитация? — повернулся на голос Семен. — Так что же теперь, панику разводить? В кусты от драки бежать, вопить: Филипп силен, сдаюсь?! Нет, кулаки надо крепче сжать. А потом — не одни мы будем. Вот я бедноту созову, середняков, которые посознательнее, — потолкую. На поддержку нам представитель от волостного исполкома придет. Сила!..

— Еще такой будет вопрос, — поднялся Сергунька Дерябин. — Не знаю, как тут выразиться… Это я понимаю, — кулаки для нас самая злейшая крапива. Бороться я готов. Только развития не хватает. Вот недавно хозяин мой Никишка Каплин такую мне задачу преподнес. У вас, говорит, концы с концами не сходятся. Допустили вы зажиточных, торговлишку разрешили. А сами народ ими пугаете, как чертями болотными. В газетах страшнее страшного рисуете. Голоса у них отбираете. Допускать, говорит, так везде допускать. Тогда и кончится вражда в народе.

— А ты ему что?

Сергунька поднял голубые честные глаза, — он никогда ни в чем не врет, — и откровенно признался:

— Сказал, что не знаю. Спрошу других — отвечу.

— А он?

— Посмеялся надо мной: какой же ты вожак, коли сам средь чистого поля плутаешь.

— Силен, силен! — несколько раз торжествующе повторяет Гасилин, будто радуясь, что Каплин припер Сергуньку к стенке. — Это он удочку тебе закидывал, приманку бросал. А ты клюнул. Любимая у них привычка. С ответом можно и не найтись, главное — привычки их раскусить. Тогда никакие подковырки не страшны. Я бы его как кнутом отхлестал. Что же, и допустили! Торгуй, если хочешь, паши, сей больше. Самому лень — работника найми. И это тебе позволяем. Только перед государством повинности справляй, все до копеечки плати. Государству деньги нужны, хлеб нужен. И над батраками не дадим Каплину измываться. Допустим Никишку, да не ко всему. Пусти его к власти — опять на шею нам сядет. Вот тогда-то настоящая вражда в народе и начнется… Это ничего, Сергунька, что ты ответить не сумел, — успокаивает пастух. — Другой раз ответишь. Шишки тебе на лбу набьет Каплин хитрыми вопросами, вот и научишься. Учиться бы в кружке нам, ребята. Да вот беда горькая — руководителя нет. Сам я не гожусь, слабоват. Из волости бы кого заполучить… Удовлетворен ты моим ответом?

Сергунька кивает:

— Понял. Теперь и другим объяснить могу.

Чеботарев за это время успел составить начерно план комсомольской предвыборной работы, каждому записал отдельное задание. План единогласно приняли.

За окнами уже посинело. В лампе кончается керосин, фитиль потрескивает, огонек чадит, прыгает.

— Теперь по домам, ребята! — Пастух потягивается, словно его ломает лихорадка.

На улице морозит, пасмурно; небо дышит снегом. Вот-вот падет настоящая зима. Гасилину идти по пути с Сергунькой. Шагает Семен быстро, широко, занятый какими-то думами: голова у него опущена. Сергунька еле поспевает за ним, норовит забежать вперед, заглянуть в лицо.

— Семен Садофыч, а Семен Садофыч!..

— Чего ты?

— Я вот о чем думаю, только высказать при всех не решился. После случая с Анкой трудно нам будет девчат в ячейку завлекать. Сплетни теперь пойдут. Дескать, вон вы там чем занимаетесь. А на самом деле мы к хорошему стремимся. Правда ведь?..

— Правда, — согласился пастух и еще прибавил шагу. — Сплетни, Сергунька, как грибы, не долго держатся, а хорошее всегда останется. Вот грянет снег, в воздухе очистится, легче дышать будет…

Он вдруг остановился и так неожиданно, что Сергунька, оторвавшись от него, успел пробежать вперед.

— Ты вот что, — говорит Семен, — ты уж один иди, а я немного поброжу, проветрюсь. Нездоровится что-то.

Сергунька долго гремел на крыльце щеколдой. Наконец заскрипела избяная дверь, зашлепали в сенях босые ноги. Открыл, как всегда, отец.

Хотя и смутно, но уже можно было различить в избе бревенчатые стены, голый щелястый стол, несколько самодельных табуреток и в простенке — полку с Сергунькиными книжками. Но отец все же затеплил семилинейную жестяную лампешку, поставил на стол. Сам не садится, стоит, прислонясь к дверному косяку, босой, в длинной неподпоясанной домотканой рубахе.

Сергунькина отца зовут Самсоном. В свое время поп, словно в насмешку, выбрал ему такое имя. Самсон Федулович Дерябин ни с какого бока не похож на библейского богатыря. Ростом, правда, вышел велик, но костляв и тощ непомерно и весь какой-то нескладный. Кости у него выпирают всюду: на ключицах, на плечах; рубашка на спине высоко вздернута худыми лопатками; штаны на острых коленках болтаются, как на палках. Односельчане давно сказали про Дерябина: «Куда ни тронь — везде одни кости да хрящи, а мяса не наросло». И прозвали Самсона Хрящом, и все, будто сговорившись, позабыли настоящее его имя. Он на это не обижается, добродушно говорит, показывая в довольной и широкой улыбке свои желтые зубы: «Ты меня хоть горшком зови, только в печку не ставь. Пощупайте-ка, братцы, — у меня и на ягодицах мяса нет, голые кости. А зачем мне мясо? На мягких стульях нам не сидеть, на пуховых перинах не лежать. Мослы меня и спасли: когда белые шомполов выдавали, так я и не ойкнул».