Олимпиада Павловна отступила несколько, чтобы лучше разглядеть Анку, улыбнулась смущенно:

— Так и есть! А я ее второй раз просватывать собираюсь. За кем ты?

Идя сюда, Анка не ожидала такого разговора. Что ответить? Обо всем рассказать откровенно? Олимпиада Павловна, конечно, поймет, не осудит. Да ведь опять все сначала надо ворошить, терзать себя. И потускнеют эти голубенькие обои, померкнет ласковый свет детства. Назвать кого-нибудь наугад? Но учительница, хоть и редко куда выходит, всю Усладу наперечет знает. Разговорится случайно — и всплывет обман. Анка попыталась отговориться:

— Вы не знаете его… Он пришлый, недавно в Усладе.

— А все-таки?..

Нечаянно у Анки вырвалось:

— Пастух… Гасилин Семен…

Вдруг она уронила голову на стол и заплакала навзрыд, громко, страшно. Все, о чем молчала, сцепив зубы, что лежало тяжелым камнем на сердце, — вырвалось слезами. А главное — соврала. Припутала постороннего человека, загородилась от стыда. Соврала учительнице! Да еще как!

Олимпиада Павловна расстроенно ходила вокруг нее, трогала за плечи, за голову.

— Чем плохо — пастух? Только бы любилось… Или — худо живете?

— Хорошо живем, — ответила Анка, не поднимая головы.

— Значит, это — от первенького слезы. Это ничего, пройдет. А учиться и при ребенке можно. Теперь, ластушка, можно.

У Анки перестали вздрагивать плечи. Медленно она поднимает голову. Лицо — бледное до зелени, но глаза уже сухие.

— Я ведь не за тем пришла, Олимпиада Павловна… Это так, случайно получилось.

— А зачем же?

— Вы просо никогда не сеяли?

— Просо?.. — Старушка совсем растерялась: бог ведает, какие молодым женщинам в тягостях первенцем странные мысли забредают в голову. — Кашу умею варить, а просо не сеяла. — Она рассмеялась тихим смешком. — Огурчики муромские развожу на огороде, семенами с соседями делюсь… Чего это ты о просе вспомнила?

— Спрашивают: можно его сеять на болоте или нет? А я не знаю.

— Вот спасибо, что за советом пришла… Почему же именно тебя спрашивают? Ты что, за агронома в Усладе?

— Никакой я не агроном. Комсомолка… Меня теперь о многом спрашивают…

Слово за слово — рассказала Анка о том, какая жестокая борьба идет в деревне, каким волчьим лаем заливаются на все новое усладовские богатеи. Незаметно она увлеклась, опять румянец прилил к щекам.

Учительница слушала, поддакивала:

— Я их знаю. Сколько раз школу без дров оставляли — лошадь в лес жалко сгонять. Однажды чуть из Услады меня не выслали. А за что? Посоветовала ребятишкам молоко великим постом есть: вижу — извелись, худенькие, бледные ходят, по арифметике перестали соображать. Богачи и окрысились…

Анка попросила:

— Вот и помогли бы нам, Олимпиада Павловна, совладать с ними.

— Стара, звездочка. Ноженьки не ходят, видеть плохо стала. Я уж ребятишек буду на ум наставлять. Ныне наука, ох, во сто крат стала нужнее… А вот о просе агронома спрошу. Поеду в волость и спрошу.

— Когда же вы спросите? Этак до весны оттянется. А соседу сеять надо.

— Зачем же до весны? У нас — каникулы. Как раз завтра в волость на учительскую конференцию собираюсь. Через недельку и ответ готов.

На прощанье она положила Анке руки на плечи, приподнялась на цыпочки:

— Дай-ка я тебя поцелую, хорошая. Спасибо за все. Удачи тебе, счастья! — И вспомнила: — У меня — тоже просьба. Ты на людях часто бываешь. Не найдется ли женщина сторожихой в школу? Прежняя-то отказалась, тоже стара, тяжело.

— Поищу, Олимпиада Павловна, обязательно поищу.

На улице такой мороз, что все заволокло туманом. Волны его густо и низко ползут между избами, словно мутная река клубится. Анка идет почти ощупью, и ей весело: днем, среди деревни, — и ничего не видно, совсем одна, как в темном лесу.

Навстречу из тумана неожиданно вынырнула Груня Пилясова, почти наткнулись друг на друга.

— Фу, откуда ты? — невольно отпрянула Анка. — Испугала совсем. Кого ищешь в таком туманище?

— Жениха потеряла. Не попадался? — Груня улыбается. Зубы у нее кажутся особенно белыми, кожа на лице как бы просвечивает; ресницы и даже пушок над верхней, чуть вздернутой губой — в инее.

Анка делится с ней новостью:

— Решили твой вопрос. В твою пользу записали.

— Что записали? — недоумевает Груня. — Никакого я вопроса не подавала.