С мороза Успенцев, как и в прошлые наезды, заскочил к Филиппу Парфеновичу согреться, — разомлел в тепле, завечерял и остался ночевать.

Филипп поил его чаем с сотовым медом, поставил желтый осетровый балычок, полумерочек малиновой наливки. Он одышливо похаживал вокруг стола и по-стариковски радушно угощал:

— К-кушайте труды моих рук, не стесняйтесь.

Гость ел и пил охотно, вытирал полотенцем усики, спрашивал молодым, воркующим баском:

— У тебя что, и мед свой? Пасеку ты как будто не держал?

— В п-прошлом году обзавелся. Края у нас богатые. Только знай руки п-прикладывай, не ленись. А вот приложить-то и не всякому охота. По добру ходим, т-топчем, на бедность жалуемся. Балычка попробуйте: сам осетра изловил, сам закоптил…

— Дока ты, Парфеныч! Наливка — получше государственной удалась.

— Из первосборной малинки!

Яшка не выдержал и, чтобы не рассмеяться, вышел из горницы. Отец проводил его суровым взглядом.

Но Успенцев и сам соображал: «Привирает старик. Не все своими руками добыл. Что-то подкупил, перепродал, выменял. Однако не ворованное ем, не из корысти какой».

А хозяин подсел к столу и, тихонько поглаживая короткими отекшими пальцами скатерть, рассуждал:

— Вот и обидно нам б-бывает. Корпим, стараемся, чтобы у власти на шее не сидеть и п-побольше доходу дать, а тут сгоряча в нетрудовые норовят зачислить…

Говорил он мягко, не злобился и никого не чернил. Получилось так, что если его и прижимают, то в этом повинны некоторые усладовские не в меру пылкие крикуны. А вот приехал человек повыше — разберется и наведет порядок.

Успенцев слушал, помалкивал, никаких обещаний не давал, а втайне опять-таки думал: «С хитрецой борода. Палец в рот не клади… Ну, мы тоже не из простых. Неси, курочка, золотые яички, а там посмотрим — в горшок тебя или на племя. Но умен мужик, умен! Нашей голытьбе есть чему поучиться».

Спать приезжего уложили на мягкой чистой постели. Покуривая на ночь папироску, Успенцев был доволен, что не остановился у кого-нибудь из местных активистов. Чего хорошего? Убогая изба, плач ребятишек, разговоры о бедности. Сплошное уныние. Ужинай кислой капустой с накрошенным луком, а потом всю ночь ворочайся с боку на бок на жесткой скамейке, укрывшись виковским тулупом. С беднотой можно поговорить и завтра. А сегодня полезно узнать, чем живет усладовская верхушка. По рассуждениям инструктора выходило, что он как бы перехитрил Филиппа.

С утра Успенцев направился к Алексею Окулову. К приезду начальства председатель успел привести себя в благообразный вид: подровнял русую бородку; подправил кружало на голове; хмельного со вчерашнего дня не принимал. Но в избе все та же неприглядность. В пазах, во мху, шуршат тараканы, из-под двери дует, босоногой ребятни — не счесть, в зыбке надрывается маленький, а хозяйка, кажется, опять беременна, — ходит сердитая, приезжему не рада.

У инструктора сразу защемило под ложечкой, захотелось поскорее кончить усладовские дела — и домой, в теплую, чистенькую квартирку, к молодой, опрятной жене.

— Не взыщи, Василий Никодимыч, — извиняется Окулов, — угощать по твоему вкусу нечем. Потолкуем натощак.

— Спасибо, я позавтракал. — Успенцев жалостливо морщится. — Третий год я к тебе, Алексей, езжу, а перемен не вижу… Неужели не можешь на ноги подняться?

— Э, — усмехается председатель, — ребятишек не успеваю подымать. Подыму, а обуть не во что. Да и к чему? Нынче босому больше почета.

— Глупости ты говоришь, и никак я из тебя эти глупости не выбью, — с трудом сдерживая раздражение, поучает Успенцев. — Мы как раз к тому и ведем, чтобы босых не было.

Хозяйка громыхнула у печки заслонкой, отозвалась:

— Для этого надо в земле покопаться, а он избаловался. Куда легче — в начальниках, на дармовщинку!.. — Сказав это, она вышла и больше уже не возвращалась в избу.

«Верно. Оттого и бедность, — тоскливо подумал Успенцев. — А Филипп рук не жалеет, копается, вон у него какие пальцы толстые и черные. У Силаева — одна голова, у Окулова — другая. Это уж — от природы». Вслух инструктор осторожно спросил:

— Действительно, не засиделся ли ты в председателях, Алексей? Собрания да заседания… Вот и запустил хозяйство.

— Значит, нехорош стал? — обиделся Окулов. — Три года хомут обминал, а теперь — по шапке? Другому-то в обмятом легче будет ходить?

— Не в том дело… При такой бедности нетрудно и самостоятельность потерять… Ты зажиточным-то не очень потакаешь?

— У меня не разгуляешься! — похвалился Окулов. — Если, случится, и посижу с богатеньким за одним столом — правду все равно в глаза выскажу. У меня в селе порядок. Иждивенцам тоже не даю лишнего рот раскрывать. Нечего у государства побираться, сам о себе позаботься. А хозяйство свое, верно, я из рук выпустил. Признаю! Не разорвешься, Василий Никодимыч.