Шрифт:
Он хотел сесть рядом с Авдеем, но тот поднял голову и посмотрел так, что Гафаров невольно попятился от стола.
— Сколько же будет стоить покупка? — глухо спросил Тулупов.
Кооператор приложил обе руки к груди:
— Э, сердце, зачем будем сейчас считать? Время придет — цену скажем.
— Нет, я сейчас хочу знать, — настойчиво, с угрозой в голосе сказал Авдей. — Может, не по карману придется. У меня денег мало, стройку затеял.
Гафаров сдернул с косяка счеты, выхватил из-за уха карандаш:
— Хорошо, — я буду на счетам класть, ты карандашом проверяй. Дело порядком любит. Считать — сейчас, а отдавать — когда деньгам накопишь. Честным людям верим…
Авдей поднялся, взял у него счеты:
— Не трогай. У меня счеты правильные. Они тебе не подходят.
В темных глазах Тулупова загоралось бешенство, руки он держал опущенными по швам, и Елена Степановна со страхом заметила, что он, пошевелив пальцами, сжал кулаки. Гафаров шаг за шагом отступал к порогу.
— Значит, купить пришел, продажная душа?! — еле слышно проговорил Авдей.
Он резким толчком отодвинул мешавший ему стол. «Ой, ударит! Сейчас ударит!» — испугалась Елена Степановна. Но Тулупов сдержался, разжал кулаки, отвернулся и, глядя в простенок, сказал жене:
— Подай ему шапку.
Она стащила с гвоздя каракулевую шапку, торопливо шепча: «Вот дела, господи, вот дела». И Гафаров чуть пригнул голову, чтобы хозяйке было удобнее прикрыть ее шапкой.
— Подала? — спросил Тулупов, не оборачиваясь.
— Подала, Авдей Пахомыч.
После этого Тулупов взял узел, прошел к порогу, ударом ноги распахнул дверь, швырнул узел в сени и приказал Гафарову:
— Иди! И забудь сюда дорогу. И помолись своему богу, что шея осталась не свернутой. Иди, ворюга аршинный!
Гафаров, сутулясь, словно ожидая, что его ударят вслед, выскочил за дверь.
В избе некоторое время молчали. Потом Елена Степановна сказала со вздохом:
— Чего от добра отказался?
— Не от добра, а от дерьма, — ответил Авдей.
— Так ведь не даром. Уплатили бы.
— Встанем к прилавку в общий черед и купим. И больше мне об этом не упоминай. Слышишь?
— Слышу, — подтвердила жена.
— Ты у меня умная, — уже спокойно закончил Тулупов.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Наутро, еще не рассвело как следует, Федосеич, покрякивая от морозца, ходит по Усладе, дубасит толстой палкой по ставям, дверям и завалинкам, звонко кричит:
— Выходи на перевыборный сход! Кончай… тю-тю!.. святковать, уже и Новый год проводили.
У дворов, что побогаче, он неохотно стукнет раза два палкой, скажет что-нибудь и отойдет, бормоча:
— Этому хоть и не объявляй, придет. У них — свои нарядчики.
К самому бедному жителю, которого особо необходимо зазвать на собрание, Федосеич заходит в избу и постукивает о порог концом палки:
— Хозяин!
— Я хозяин, — отзывается крестьянин из подполья, где перебирает засыпанную на зиму картошку.
— Ты хозяин! — передразнивает сторож. — Кто хозяин, так к Совету пошел хозяйничать, а ты… тю-тю!.. выходит — не хозяин, а нерадивый работник. Иди руку поднимать.
— Чего ее поднимать-то? Прошлый раз поднимали, кого подняли? Олешку Окулова? Вот то-то работничек!
Федосеич подходит к лазу в подполье, кричит, нагнувшись:
— Ты вылезай из темной дыры! Сам-то за кого поднимал?
Хозяин высовывает наружу спутанную нечесаную голову, в раздумье начинает скрести под бородой.
— Я за Олешку поднимал…
— Ну, а говоришь! — Сторож делает страшное лицо. — Тю-тю!.. Как язык у тебя повернулся…
— Уговор был поднимать…
— Ты мне не толкуй, с кем уговор, ты скажи, кому должен?
— Мельнику три пуда муки должен, кому кроме.
— Руку свою продал! — стыдит старик. — Отсохнет проданная рука. Тебе государство разве для того руку дало, чтобы ты… тю-тю!.. продавал? Ты у меня гляди! — строго стучит он палкой. — За пастуха поднимай. Он тебя не пропьет.
Хозяин вылезает из подполья, начинает собираться.
— За пастуха — это дело! Пастух человек общественный, он наши нужды знает.
В избе у Тулупова Федосеич, набравшись храбрости, кричит:
— Ты, мало того, сам иди, главное дело — Степановну захвати!
— Елену? — хмурится Авдей. — Это — надо поглядеть. Не знаю, подымется ли у нее рука.
— Еще как подымется!
Тулупов встал из-за стола, — он в это время завтракал, ел желтую, словно спелое антоновское яблоко, картошку, обмакивая ее в подсолнечное масло.