Но Успенцеву такая поездка не улыбалась. Он начал собирать свои бумаги, складывать в портфель. Потом сухо сказал:

— Срывать перевыборы нельзя. Нам никто не позволит ломать график волисполкома.

— Так и не хватайте нас за полы, не останавливайте!

— Схватишь вас, — проворчал инструктор, уже переходя к защите. — Вы сами всякого за горло возьмете.

— Ну, не всякого, — примиряюще рассмеялся Семен. — Только — кого следует… Значит, завтра в девять?

— Ровно в девять утра. Оповестите хорошенько народ.

— За этим не станет… — Пастух вдруг протянул руку: — Мир, что ли? Люблю поспорить! — Глаза у него повеселели, словно в них растаяли кусочки льда.

Успенцев вяло пожал крепкую ладонь Семена.

— Я на вас первый не нападал. Круто очень берете. Только об этом и был разговор.

— Ну, я напал. Согласен. Я же первый и мирюсь. Если где круто — подправьте. Вместе завтра поборемся?

— Поборемся, — ответил Успенцев.

По дороге из сельсовета он мстительно думал: «Черта с два я буду поддерживать твою кандидатуру. Пусть завалят. Тоже, начетчик! Посмотрим завтра, как тебя отчитают. Я предупреждал… Ты и ответишь в волкоме».

Но от Филиппа Успенцев, поблагодарив за хлеб-соль, в тот же день все-таки съехал. Со стесненным сердцем он перебрался к Окулову.

Федосеич вернулся в Совет прозябший, долго дул в посиневшие пальцы, подпрыгивал с ноги на ногу.

— Вот это… тю-тю!.. побеседовали немного! Вот это прогулялся старичок! Время-то уже за обед перевалило.

Он усаживается на прежнее место — на пол около теплой печки, принимается ковырять в лапте кочедыком, рассуждая с присвистом:

— Ловко ты его огрел! Как из бани с полка выскочил. Особенно крепко газетой ошпарил…

— А ты разве слышал? — недовольно хмурится пастух.

— Да ведь вы так шептались, что на всей улице слышно. Вот построим каменный Совет, тогда и шепчитесь полным голосом. А сейчас чихнет здесь Олешка Окулов — чихать он с похмелья крепок, — так на улице откликаются: будь… тю-тю!.. здоров, председатель… Не только я, народ под окнами собрался.

— Тоже слушали?

— А как же! Уши, что ли, нарочно затыкать? Я уж и так отгонял, отгонял: чего, говорю, собрались? Слышите, наш пастух с приезжим начальником по секрету шепчется?

— А они?

— Страсть недовольны! Сам, говорят, важную газету читает, а от нас в тайне держит…

Пастух огорченно хлопнул себя по лбу:

— Верно! Нехорошо…

Сторож усмехнулся, взял новое лыко.

— Что… тю-тю!.. муху убил? Здорова? То-то и есть. Сами в курсе, а люди пусть в темном лесу.

— Забыл, Федосеич! Спасибо, что надоумил. Обязательно соберу народ, почитаю.

— Собери. Хорошее слово никогда не опоздано послушать.

— Это уж после выборов… А завтра, — беспокоится пастух, — ты хорошенько на собрание наряди.

— Постараемся. Три целкаша жалования отваливают. За шесть месяцев накопилось. Да вот лаптями сколько зашибаю… Тут… тю-тю!.. есть за что постараться.

Гасилин возвращался из Совета возбужденный, довольный своей победой в споре с Успенцевым. Шел он торопливо, не глядя под ноги, часто сбивался с дороги в сугроб, довольно бормотал сам с собой: «Вон как, значит, слушали под окнами люди, интересуются… А почитать им газету надо, это верно».

Он проходил в это время мимо избы Тулупова, приостановился и подумал: «А чего до окончания выборов откладывать? Вот зайду сейчас к Тулупову и почитаю. Глядишь, и соседи к нему соберутся».

Он хотел было уже свернуть с дороги, но тут увидел, что на крыльцо к Тулуповым поднимается Али Гафаров, одетый в длинную поддевку, с каким-то большим свертком под мышкой, завязанным в пестрый женский платок. Гафаров громко постучал. Ему открыл дверь Авдей, вышедший без пиджака, с непокрытой головой. Они о чем-то перемолвились и скрылись в сенях.

— Та-ак! — протянул Гасилин, сплюнул сквозь зубы и пошел своим путем.

Гафаров вошел в избу смело, снял черную каракулевую шапку, оставшись в ковровой тюбетейке на бритой голове. Он метнул по стенам быстрыми, все на лету схватывающими глазами, сразу же нашел гвоздь и повесил шапку. Потом шагнул к столу, положил тяжелый узел, заулыбался, шевеля рыжими, густыми бровями:

— Мировой явился делать. Прошлым раз зря обидел тебя. Нельзя было… Народу много, сплетням начнут, шалтай-болтай. Вот — принимай, хозяин. Тут все — и на рубашкам и на кофтам…

Елена Степановна, зардевшись, потянулась было к узлу, но глянула на мужа и остановилась. Авдей сидел, опустив глаза, левая щека у него дергалась — признак слишком знакомый, не предвещавший ничего доброго.

— …И тебе с хозяйкам хватит и ребятишкам. Дело к весне идет, нарядам нужны. Нам все понятно, — продолжал Гафаров.