— Желаю тебе кошмарных сновидений, — сказал Талаба-бек, отправляясь к себе.

Марианна спиртного не пила, а из еды довольствовалась кусочками жареного мяса и стаканом теплого молока.

— Плохо, что концерт Умм Кальсум начинается так поздно, — заметила она.

Однако молодые люди не очень тяготились ожиданием. Они ели, пили и веселились.

— Я знаю о вас очень многое, — неожиданно сказал мне Мансур Бахи.

Меня охватило чувство детской радости, будто я на мгновение вернулся к дням своей юности.

— Я не раз просматривал старую прессу, когда готовил очередную радиопрограмму, — пояснил он, — У вас интересная биография. Вы ведь активно участвовали в политической жизни страны, состояли в партии аль-Умма, в партии «Ватан». А в революцию…

Я с жаром ухватился за предоставившийся случай пройтись по дорогам истории. Мы говорили с ним о незабываемых событиях, разобрали позиции различных партий, вспомнили партию «Вафд», противоречивость ее принципов, выяснили, почему я примкнул к партии «Истикляль», а позже поддержал революцию…

— Но почему вы так мало писали о коренных социальных проблемах?

Я рассмеялся.

— Я начал свой путь с «Аль-Азхара», поэтому нет ничего удивительного в том, что я действовал как маазун [9] , который выступает в роли примирителя Востока с Западом!

— А не странно ли, что вы вели кампанию и против братьев мусульман и против коммунистов — ведь их учения противоположны.

— Было время сомнений. А затем пришла революция.

— Значит, ваши сомнения кончились?

Я ответил утвердительно. Но я знал, что мои сомнения, которые не могут разрешить ни партия, ни революция, остались со мной, и повторил про себя мольбу, о которой не ведает ни одна душа на свете.

Эти остроумные, состоятельные молодые люди доставляли немало хлопот Марианне. Да и у Зухры прибавилось работы, но она и виду не подавала. Что касается Талаба Марзука, то он заявил:

— Мне не нравится ни один из них.

— И Хусни Алям? — спросила Марианна.

— Сархан аль Бухейри — самый опасный из них, — продолжал Талаба. — Он пользуется революцией для своей выгоды. Заявляет, что он из семьи аль-Бухейри, о которой никто не слышал. В то время как каждый, кто родился в провинции аль-Бухейри, считается Бухейри, даже Зухра может называться Зухрой аль-Бухейри.

Мы с Марианной рассмеялись. Мимо нас, спеша куда-то по своим делам, прошла Зухра, очаровательная, как распустившийся цветок. На ней была голубая косынка и серый жакет, подаренный ей Марианной.

— Мансур Бахи, — вернулся я к разговору, — умный юноша. Ты не находишь? Мне думается, он из тех, кто делает все молча. Он из подлинного поколения революции…

Я вышел из ванной и увидел в коридоре Зухру и Сархана аль-Бухейри, они о чем-то шептались. Сархан стал говорить нарочито громко, как бы отвечая на вопрос девушки. Я прошел в свою комнату, сделав вид, что ничего не заметил. Однако мной овладело беспокойство. Как уберечь Зухру, когда вокруг нее столько молодых людей?

Когда Зухра принесла мне утренний кофе, я спросил ее:

— Где ты проводишь воскресные вечера?

— В кино, — весело ответила она.

— Одна?

— С мадам.

— Да сохранит тебя аллах, — удовлетворенно промолвил я.

— Ты беспокоишься обо мне, будто я маленькая девочка, — улыбаясь заметила она.

— Ты и есть девочка, Зухра.

— Вовсе нет. В трудный момент ты увидишь, что я могу вести себя как мужчина.

Приблизившись к ней, я сказал:

— Зухра, эти юноши не знают меры своим желаниям, что же касается серьезности их намерений, то…

Я щелкнул пальцами, но она перебила меня:

— Отец мне рассказывал обо всем…

— Я действительно люблю тебя и боюсь за тебя.

— Я понимаю. Нет на свете другого такого человека, как ты. Я тоже люблю тебя.

Никогда прежде я не слышал, чтобы эти слова произносили так чисто и нежно.

Мы были одни в холле. Марианна сидела на своем обычном месте под статуей девы Марии, глубоко задумавшись. Дождь, начавшись с обеда, лил не переставая. Вспышки молний перемежались раскатами грома. Тяжелые серые тучи заволокли небо.