Сумерки сгустились, похолодало. Я как-то все больше отдалялась от окружающего мира. Папоротники у дороги превратились в тени. Я понимала, что нужно спешить, что надо вернуться до ночи, но, как и в тот день, когда мы плыли на байдарках по озеру, никак не могла и не хотела впускать в себя суету и спешку. Вместо этого я брела все медленнее, борясь с ощущением затерянности, растворенности в мире. Хотелось лечь прямо на тропе и заснуть. Я прошла мимо старого моста, остановилась перед тем, как ступить на его истертые камни, и стала смотреть, как вода, поднявшаяся от дождя, льется вниз. Наконец вдалеке я приметила слабо освещенную железнодорожную станцию, она будто просвечивала сквозь дымку в синеве наступающей ночи. Последний поезд должен был прийти через сорок минут. Поднявшись на платформу, я уселась на скамью, спрятала руки в рукава куртки и принялась ждать. Через несколько минут встала, купила бутылочку саке в одном из торговых автоматов. Открыла. Напиток был прозрачным и холодным, привкус алкоголя ощущался только вначале, потом оставлял по себе чуть сладковатое ощущение, а затем и вовсе пропадал. Но я согрелась. Усталость никуда не делась. Думать не хотелось. В сознании тупо ворочалась лишь одна мысль о том, что, может быть, и не надо понимать всего, достаточно просто видеть и помнить.

В гостинице матери не оказалось. Я спросила на ресепшене, и дежурный сказал, что не видел ее. Ни с того ни с сего он сообщил мне, что номер забронирован на одного человека, на меня. Подобное ненужное замечание вызвало у меня раздражение, видимо, прорвавшееся в моем ответе. Гостиница была такая маленькая, и мы обе заселились накануне. Неужто он не мог вспомнить количество гостей? Я вернулась в свою комнату и стала ждать. Еще на входе, снимая ботинки, я обратила внимание на то, какие они грязные, а носки мокрые. Надо бы принять душ, переодеться в сухое, но на меня навалилась такая усталость, что ничего не хотелось делать. Минут через десять я все-таки вышла на улицу, постояла, посмотрела сначала в одну сторону, потом в другую. Огни магазинов и автомобилей, казалось, возникали из ниоткуда, словно поезд из темноты. Мать появилась, как призрак. Она шла в застегнутой до подбородка куртке, и в холодном ночном воздухе дыхание легким облачком вырывалось из ее губ, как отлетавшая душа. Позади виднелись огни машины. Она шла очень медленно, ничем не показывая, что узнала меня, как будто это я была призраком, и ей не очень-то хотелось встречаться со мной. В руках она несла белую сумку с логотипом супермаркета. Пахнуло рисом и горячим карри. Вот она заметила меня, на лице расцвела теплая улыбка. «А-а, вот ты где, – произнесла она, словно мы разминулись на пару минут, словно она встречала меня в собственном доме. – Пойдем есть».

Я почти засыпала на ходу. Мама разложила по тарелкам карри и рис, и мы вместе поели. Пока я принимала душ, она раскатывала футоны [10] , а когда я вернулась, выдала мне пару толстых шерстяных носков. Они оказались большими, новыми и ярко-красными, и это почему-то рассмешило меня. Порывистый ветер стучался в окна дождевыми каплями. Мы обе слышали, что дождь идет волнами. Я заглянула в телефон и увидела сообщение о тайфуне, надвигающемся на Токио; так и заснула под звуки приближающегося шторма.

На следующий день выяснилось, что я простудилась. Голова была тяжелой, но пришла пора освобождать номер и садиться на поезд до Киото, последней нашей остановки перед возвращением домой. По дороге мне внезапно захотелось чего-нибудь вкусного и необычного из детства: пожевать стебелек травы, сладкой и горьковатой, как звездчатый анис, или черный корень цвета водорослей, вкус которых я помнила отчетливо, но названия, как и многого другого, – нет. В поезде мама передала мне свой телефон, и я зачитала наши гороскопы, сулившие любовь, деньги и удачу – и все это в один и тот же месяц, но предупреждавшие об осторожности. Мимо проехала тележка с едой и напитками, и я купила два мороженых с зеленым чаем, хотя, пожалуй, для мороженого было холодновато, и дала одно маме. Вкус был приятным, а мороженое в мягких бумажных стаканчиках с маленькими плоскими деревянными ложечками напомнило мне те стаканчики, которые мать покупала нам с сестрой, когда мы были маленькими. Мы с удовольствием поедали мороженое, сидя на детской площадке, пока она ходила по магазинам. Я даже вспомнила, как мы ждали этого мороженого каждую неделю, как волновались перед наступлением нужного дня, как будто это была наша единственная цель, даже не думая о том, сколько работы было у матери. Я вспомнила, как мы с Лори однажды пошутили насчет моей бережливости, о том, как я стараюсь доедать все с тарелки, даже если уже сыта, как я терпеть не могу выбрасывать остатки. Я не сказала тогда, что бережливость у меня от матери. Я знала, она сохранила все билеты, брошюры и путеводители, которые нам выдавали бесплатно, словно она собиралась читать их потом, как какой-нибудь роман. Когда мои племянницы и племянники разворачивали свои подарки, я знала, что она заберет и аккуратно сложит бумагу, чтобы использовать ее потом для других подарков.

Когда мы посмотрели в окно, то увидели только белые, серые и красные полосы. Поезд начал спускаться к берегу, и в окне показалось море, ровное и молочно-голубое после шторма. Мама посмотрела на меня и улыбнулась, как будто ее радовало то, что мы рядом и не нуждаемся в словах. В последние недели мы мало говорили по существу. Поездка близилась к концу, но то, чего я хотела, так и не случилось. Я думала о моих уроках японского, о том, насколько мои знания еще далеки от хотя бы минимального уровня, ведь я только и могла спросить о самых простых вещах. Но хотела продолжать. Я вспомнила случаи, когда мне удавалось выстраивать более-менее длинные предложения, как в том разговоре с продавщицей из книжного магазина, и как это возбуждало. Хотелось, чтобы таких моментов было побольше. Хотелось говорить бегло, чтобы меня понимали и чтобы я понимала их. А еще я подумала, что родным языком моей матери был кантонский, а моим – английский, и когда мы бывали вместе, мы пользовались только одним языком.

Вот взять рассказы моей матери о моем дяде или ее первых днях в новой стране. Дело не в том, что она скрывала что-то или намеренно искажала факты. Я же знала, например, о том, что у ее брата больное сердце, или о ее первом полете за границу, помнила название деревни далеко от Гонконга, в которой родились ее родители. Да вот, пожалуй, и все. О родителях она говорила мало, о своем детстве тоже; осталось лишь название деревни. Я вспомнила фильм, который смотрела в самолете, историю ученого, открывшего способ путешествий во времени. Он перемещался в будущее, а там все оказывалось чужим и непонятным для него. Я вспомнила, как, отрываясь от экрана, смотрела в иллюминатор, где далеко внизу сияли огни маленьких городков. «Возможно, – подумала я, – мы с сестрой росли уже в таком мире, который казался моей матери чужим». Наверное, со временем ей становилось все труднее вызывать в памяти прошлое, особенно когда его уже не с кем вспоминать. Она привыкла. Привыкла есть хлопья на завтрак, не снимать обувь, входя в чужой дом, не разговаривать на родном языке.

В Киото впервые за несколько недель проглянуло солнце. Мы тут же подставили ему лица. О прошедшем тайфуне напоминал только постоянный сильный ветер. Следующим утром мы сели на поезд и отправились в бамбуковые леса, густые, высокие, бирюзово-голубые. На короткой тропе нам встретилось множество людей. Они выполняли каты карате, в кимоно катались на рикшах, видимо, в надежде жить так, как, по их мнению, когда-то жили люди, хотя той жизни никогда не существовало. После этого мы посетили некоторые святыни и сады, и я удивилась тому, как мать умело бросает деньги в деревянный ящик, звонит в колокол, хлопает в ладоши и молится.

Мы гуляли по улицам Гиона [11] , ежась от ветра, фотографировались перед резными деревянными дверями и витринами, заказывали темпуру в ресторане возле одного из знаменитых храмов. Я случайно наткнулась на магазин одежды в переулке и поманила маму внутрь. Здесь были очень высокие потолки, как в старом сарае, и пахло кедром. Одежда висела на металлических вешалках, подвешенных к потолку на тонких тросиках, и слегка покачивалась, когда ее трогали. Почти все было окрашено в черный цвет, причем краска напомнила мне ту, которую с помощью ученых изобрел один художник: она была настолько черной, что поглощала почти весь свет. Но вот странно, одежда не выглядела цельной, ее покрой был сегментарным, со множеством складок, так что сложно было сообразить, как это правильно надевать на себя. А может, подумала я, нет правильного способа носить подобные вещи: тут потянуть, там завернуть, и каждый раз будет новый вид. Посреди торгового зала стояли шкафы с украшениями. Странные белые или цвета фарфоровой глины формы напоминали тонкие веточки, иссохшие пустынные растения или косточки. В дальнем углу магазина я нашла сшитый явно на заказ комплект из черного жакета и брюк из мягкой шерсти. Я достала его, осмотрела и предложила маме примерить. Когда она вышла из примерочной и встала перед зеркалом, я отметила, что покрой вовсе не такой бесформенный, как мне показалось сначала. Приталенный жакет расширялся к бедрам, брюки свободные, как кюлоты. Формой он походил на корейский ханбок [12] . Я сказал маме, что ей идет, так оно и было. В этой одежде она выглядела совсем другим человеком, обезличенным, призрачным.